Миллиметр до солнца

После той вспышки, что оставила нас выжатыми и опустошенными на диване, мир вокруг казался странно затихшим. Синестезия больше не била по нервам; она лениво перетекала из одного оттенка в другой, как остывающая лава. с

Сначала поднявшись в квартиру. Мы залезли в душ вместе — в тесную кабинку, где пар мгновенно превратил воздух в густой, влажный индиго.

Я мыл Феликса медленно, почти благоговейно. Вода стекала по его плечам, смывая остатки пота и мазков краски, и в этом движении я видел самую чистую линию, которую когда-либо создавала природа. Он стоял, прислонившись лбом к холодному кафелю, и под моими пальцами его кожа ощущалась как самый дорогой шелк.

— Хван, ты меня так натираешь, будто хочешь отполировать до блеска, — пробормотал он, оборачиваясь. В его глазах все еще плескались остатки того золотого безумия, что мы устроили час назад.

— Я просто убираю лишние слои, — ответил я, целуя его в мокрое плечо. — Хочу видеть чистый пигмент.

Мы оделись быстро и как-то по-домашнему. На мне была его растянутая черная толстовка, на нем — моя старая куртка. Нам нужно было выбраться из четырех стен, которые до сих пор вибрировали от нашего резонанса. Город звал нас своим низким, рокочущим басом.

***

Парк встретил нас запахом прелой листвы и свежести после дождя — в моем сознании этот аромат рисовался прозрачными изумрудными штрихами. Мы шли, переплетя пальцы, и я чувствовал, как через ладонь Феликса во меня вливается спокойствие. Его присутствие работало лучше любого фильтра: резкие звуки проезжающих машин больше не рассыпались в голове колючими искрами, они превращались в мягкий, приглушенный фиолетовый фон.

— Смотри, — Феликс кивнул на старый киоск с едой, у которого стояла небольшая очередь. — У меня от всех этих «творческих актов» желудок готов съесть сам себя.

Я усмехнулся. Мой внутренний эстет, воспитанный отцом на ужинах в ресторанах с белыми скатертями, должен был поморщиться. Но сейчас, глядя на то, как Ликс смешно шмыгает носом от холода, я чувствовал только нежность.

— Жди здесь, «солнечный мальчик». Я добуду нам топливо.

Я купил две сосиски в тесте — горячие, пахнущие маслом и жареным тестом. В моем восприятии этот запах был уютным, охристым, как старый добрый плед. Мы уселись на покосившуюся деревянную скамейку, и я протянул ему одну.

— Боже, Хван, это же вершина кулинарного искусства, — Ликс откусил кусок, зажмурившись от удовольствия. — Никакой твой профессор архитектуры не поймет кайфа сосиски в тесте в пять вечера в парке.

— Профессор Чхве, скорее всего, упал бы в обморок от одного вида этого жирного пятна на бумаге, — я рассмеялся, чувствуя, как напряжение последних дней окончательно покидает тело.

Но где-то на периферии сознания всё еще зудело то сообщение от Максима. Тот коричневый, гнилостный звук, который он пытался вбросить в нашу идиллию.

Пока мы сидели на скамейке, Максим в это время не терял ни секунды. Он ненавидел Феликса. Не за то, что тот был талантливым, а за то, что тот «вскрыл» меня. Максим привык быть главным манипулятором в студии, хозяином серой зоны, где все боялись его острого языка. А Феликс просто пришел и залил всё золотом.

Макс сидел в пустом классе художки, листая на планшете старые оцифрованные архивы городской школы №12, где раньше учился Ликс. Его губы растянулись в неприятной ухмылке, когда он наткнулся на дисциплинарную запись трехлетней давности.

*«Ученик Ли Феликс. Массовая порча школьного имущества. Нанесение несанкционированных граффити на фасад исторического здания. Попытка срыва экзаменационной комиссии путем включения пожарной сигнализации...»*

Для обычного человека это была просто выходка подростка-бунтаря. Но для консервативного совета нашей художественной академии, где репутация была дороже таланта, это был смертный приговор. Максим знал: если выставить Феликса не как «солнечного гения», а как неадекватного вандала с приводами, Валентине придется его исключить, чтобы не подставлять студию под удар.

— Ну что, Ликс, — прошептал Максим, сохраняя скриншоты. — Посмотрим, как твоя «охра» засияет в камере для мелких хулиганов. Ты думал, что спас Хёнджина? Ты просто дал мне рычаг, чтобы сломать вас обоих.

***

В парке начало темнеть. Мы доели наши сосиски, и я бережно вытер след от соуса с уголка губ Феликса.

— Ты какой-то задумчивый, — Ликс заглянул мне в глаза. Его взгляд был таким чистым, что мне стало больно от мысли, что кто-то хочет его очернить. — Опять слышишь какие-то не те цвета?

— Нет, — я притянул его к себе, обнимая за плечи и утыкаясь носом в макушку. — Я слышу тебя. И это самый лучший звук в мире.

Я не сказал ему про Максима. Не хотел разрушать этот вечер, пахнущий тестом и свободой. Но внутри я уже принимал решение: если Максим решит вылить свою грязь на Феликса, я превращу его жизнь в такой архитектурный кошмар, из которого он не выберется.

— Пойдем домой или в мастерскую?— Феликс потерся щекой о мою кофту. — Хочу дорисовать ту часть, где город начинает плавиться.

— Пойдем, — кивнул я.

Мы шли к выходу из парка, два художника, которые еще не знали, что завтра их холст попытаются разорвать в клочья. Но пока наши руки были переплетены, я верил: мы сможем дорисовать эту историю до конца. Даже если для этого придется использовать кровь вместо краски.

***

Дорога до дома из парка казалась бесконечной, но не потому, что мы устали. Просто каждое мгновение рядом с Феликсом теперь ощущалось как отдельный кадр дорогой кинопленки, который хотелось прокручивать вечно. Мы шли, задевая друг друга плечами, и я чувствовал, как от его присутствия по моим венам разливается мягкое золотистое тепло, вытесняя остатки утренней тревоги.

— Хёнджин, ты опять завис, — Ликс легонько толкнул меня в бок, доедая последний кусочек теста. — У тебя сейчас взгляд такой, будто ты пытаешься вычислить формулу счастья через сопротивление материалов.

Я усмехнулся, притягивая его к себе за талию прямо посреди тротуара. Запах уличной еды, дешевого кетчупа и холодного ветра смешивался с его личным ароматом — мятой и тишиной. В моей голове это сочетание рождало глубокий, спокойный цвет морской волны.

— Моя формула счастья сейчас идет рядом со мной и пачкает мою куртку жирными пальцами, — я наклонился и быстро поцеловал его в кончик носа.

Феликс рассмеялся, и этот звук рассыпался в сумерках яркими желтыми искрами.

— Эй! Это художественный декор, а не грязь. Привыкай, Хван. Жизнь со мной — это вечный пятновыводитель.

***

Когда мы вернулись в квартиру, внутри всё еще стоял густой запах нашего недавнего безумия — смесь секса, пота и льняного масла. Я закрыл дверь на замок, и этот щелчок отозвался в моем сознании как финальный аккорд симфонии. Мы были дома. В безопасности.

Пока Ликс возился на кухне, пытаясь заварить чай, я подошел к своему мольберту. Который я занес из мастерской.В полумраке студии наш общий холст выглядел как живое существо. Я коснулся сухой краски там, где вчера были пальцы Феликса. Синестезия мягко отозвалась низким гулом.

— Хёнджин, — позвал он из кухни. — Ты видел, что Максим выложил в общий чат художки?

Моё сердце пропустило удар. Вкус меди мгновенно вернулся, оседая на языке горьким налетом. Я медленно достал телефон.

В чате висело несколько скриншотов. Те самые записи из архивов. «Вандализм», «порча имущества», «неадекватное поведение». И подпись Максима: *«Вот такой у нас новый „герой". Будьте осторожнее со своими холстами, ребята, а то наш солнечный мальчик решит устроить очередной перформанс с огнетушителем. Валентина должна знать, кого она пригрела».*

Я почувствовал, как ярость закипает внутри, окрашивая моё зрение в багровые тона. Этот подонок решил ударить по самому больному — по репутации Ликса, которую тот так бережно выстраивал здесь, в студии, где его наконец-то приняли.

— Ликс... — я зашел на кухню.

Он стоял у стола, глядя в экран своего телефона. Его плечи были опущены, а лицо в тусклом свете лампы казалось серым. То самое золото, которое я так долго в него вдыхал, будто начало выцветать.

— Это правда, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Я действительно это сделал. Три года назад. В той школе меня довели до ручки... Я просто хотел, чтобы они меня услышали. Но для всех я остался просто психом с баллончиком краски.

Я подошел к нему вплотную, обхватил его лицо ладонями и заставил посмотреть на меня. Его глаза были полны тихой боли, которая в моем восприятии пахла жженой бумагой.

— Мне плевать, что ты сделал три года назад, Феликс, — мой голос дрожал от напряжения. — Ты слышишь? Плевать. Ты — лучший человек, которого я знаю. И если этот выродок думает, что сможет тебя сломать парой бумажек из архива, он сильно ошибается.

— Хёнджин, завтра в студии будет ад, — он шмыгнул носом, пытаясь улыбнуться, но вышло жалко. — Валентина дорожит именем школы.

Я прижал его к себе, вжимаясь лицом в его волосы. В этот момент я принял решение. Если завтра Максим захочет устроить судилище, я превращу это в его личный эшафот. У меня были свои козыри против него — записи его «заимствований» чужих идей, которые я хранил на всякий случай. Но главное — у меня был Феликс.

— Пусть попробует, — прошептал я, чувствуя, как чувства кристаллизуется в холодную, острую решимость. — Завтра они увидят не вандала. Они увидят художника, который выше их всех вместе взятых. И я буду стоять рядом с тобой.

Я поднял его на руки, как делал это сегодня днем, и понес в спальню. Нам нужно было выспаться перед боем. Но прежде чем лечь, я еще раз коснулся его губ — на этот раз нежно, почти невесомо, даря ему всю ту уверенность, которой мне самому не хватало.

Завтра город окрасится в красный. Но в нашей мастерской всё равно будет светить солнце.