Любовь жнеца смерти

Холодный ноябрьский ветер гулял по съёмочной площадке, расположенной в одном из старых кварталов Сеула. Феликс закутался в пуховик поверх исторического костюма, но дрожь проходила глубже, до самых костей — не от мороза, а от вечного присутствия. Они всегда собирались там, где снимали драму о любви и потере. Призраки обожали такие места.

— Кат! — крикнул режиссёр. — Феликс-сси, всё хорошо? Вы снова смотрите в пустоту.

Феликс моргнул, заставив улыбку вернуться на лицо. Солнечная, открытая, та самая, что покорила миллионы зрителей.
—Простите. Задумался о мотивации персонажа.
—Отдохните десять минут, — благосклонно кивнул режиссёр.

Феликс поклонился и отошёл к краю площадки, где его уже ждали Бан Чан и Чанбин. Чан, как всегда, держал термос с горячим имбирным чаем.
—Опять их видишь? — тихо спросил Чан, наливая чай в бумажный стаканчик. Его тёмные глаза внимательно изучали лицо подопечного.

Феликс кивнул, приняв стаканчик дрожащими пальцами. Он крутанул серебряное кольцо на указательном пальце — старинное, с чернением, единственное, что осталось от бабушки.
—Их тут трое. Старик у фонаря, женщина у вишни... и ребёнок. Ребёнок всё время плачет.
Чанбин,массивный и всегда настороженный, непроизвольно огляделся.
—Перестань, Феликс. Не надо этого. Ты только больше себя накручиваешь.
—Он не накручивает, — отрезал Чан. — Он видит. И нам нужно следить, чтобы это не увидели другие.

За спиной Феликса воздух колыхнулся, и появился полупрозрачный силуэт семнадцатилетнего парня в школьной форме. Только Феликс ощутил его присутствие — холодок у левого виска.
—Хёнджин звонил, — проговорил призрак Чонгука, его голос был словно шелест опавших листьев. — Три раза. Говорит, умирает со скуки.
Феликс едва заметно кивнул,давая понять, что услышал.

— С кем разговариваешь? — нахмурился Чанбин.
—С собой. Это помогает, — солгал Феликс, отхлебнув чай. Горечь имбиря разлилась по языку, на мгновение вернув ощущение реальности.

---

Телефон действительно разрывался. Когда съёмки закончились, и они ехали в чёрном внедорожнике обратно в город, Феликс наконец перезвонил.
—Ты где, придурок? — в трубке послышался живой, звонкий голос Хёнджина. — Я в «Солнечном дворике», заказал тебе суп с кимчи. Если не явишься через двадцать минут — съем твою порцию.

Уголки губ Феликса дрогнули в улыбке. Настоящей.
—Еду, дива. Не смей трогать мой суп.

«Солнечный дворик» был небольшим, уютным ресторанчиком в районе Хондэ, где их знали и не докучали фотографиями. Хёнджин сидел в дальнем углу, в просторном свитере и кепке, надвинутой на глаза. Увидев Феликса, он скинул капюшон и широко улыбнулся.
—Наконец-то! Я уже думал, ты возомнил себя суперзвездой и забыл старых друзей.

Они обнялись, и на миг Феликс позволил себе расслабиться. Пахло чесноком, перцем и домашним доенчжаном. Здесь не было призраков. Хёнджин каким-то образом создавал вокруг себя чистый, живой пузырь.
—Как съёмки? — спросил Хёнджин, накладывая Феликсу в пиалу густой суп.
—Как обычно. Плач, страдания, исторические костюмы, которые весят тонну. А у тебя?
—Танцевал двенадцать часов подряд. Спина отваливается. Но... я написал новую песню.

Глаза Хёнджина загорелись. Он говорил о музыке, о новой выставке, которую посетил, о глупом танцевальном челлендже в интернете. Феликс слушал, кивал, смеялся в нужных местах. И чувствовал себя чудовищным лицемером. Между ними лежала непроизнесённая правда. Хёнджин видел, как Феликс разговаривает с воздухом. Видел, как он вздрагивает от несуществующих звуков. И боялся спросить.

— Фели... — Хёнджин вдруг замолчал, поигрывая палочками. — Ты же... ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать? Даже самое... странное.

В глазах друга читалась такая незащищённая тревога, что у Феликса сжалось сердце.
—Знаю, — тихо сказал он. — И когда-нибудь обязательно расскажу. Но не сегодня. Сегодня давай просто есть суп и говорить о твоей песне.

Они говорили ещё час. Но тень уже легла между ними. Когда они вышли на улицу, мелкий холодный дождь сеял с неба. Хёнджин поехал домой, на свою охраняемую виллу. А Феликс сказал Ча́ну и Чанбину, что поедет один. Нашёл предлог — вдохновение для роли. Они спорили, но он был непреклонен. В конце концов, Чан отпустил его со строгим наказом быть на связи.

---

Такси высадило его на набережной реки Хан. Ночь была глухой, дождь почти прекратился, лишь туман стелился над чёрной водой. Феликс шёл к мосту, воротник пальто поднял от ветра. Здесь было пустынно. И чисто. Ни одного призрака. Лишь редкие огни машин на противоположном берегу.

Он не знал, что его смерть уже назначена. И что тот, кто должен её исполнить, наблюдает за ним прямо сейчас.

Ли Минхо стоял в тени опоры моста, сливаясь с темнотой. Его чёрное пальто не шелестело, дыхание не образовывало пара на холодном воздухе. Он смотрел на молодого человека, прислонившегося к перилам. В папке у Минхо лежало досье: Ли Феликс, 24 года, смерть запланирована на 3:17 ночи в результате несчастного случая — падение с высоты. Причина в карме: вмешательство в цикл перерождения других душ. Минхо читал это без эмоций. Такова была его работа восемь десятилетий. Забрать душу и проводить её дальше.

Но сейчас что-то дрогнуло. Может быть, то, как Феликс, такой яркий и живой на экране, сейчас выглядел разбитым и бесконечно одиноким. Может, как он, не замечая никого вокруг, тихо разговаривал с кем-то невидимым. Его губы шевелились, и на лице отражалась то боль, то нежность.

Внезапно порыв ветра с реки сорвал с головы Феликса шерстяную шапку и разметал его светлые волосы. Он вскрикнул от неожиданности и потянулся за убегающей шапкой, но та уже улетела за перила. И в этот миг Феликс повернул голову, и свет далёкого фонаря упал прямо на его лицо. Мокрые от дождя ресницы, широко распахнутые карие глаза, в которых отражался весь свет ночного города. И губы, приоткрытые в беззвучном смехе над своей неуклюжестью.

Минхо замер. Он не дышал уже много лет, но сейчас в его мёртвой груди что-то сжалось с нечеловеческой болью. Перед ним был не просто очередной срок. Перед ним было... солнце. Трепетное, хрупкое, затуманенное печалью, но солнце. Впервые за восемьдесят лет холод внутри Минхо дал трещину. И сквозь неё хлынуло что-то забытое, запретное, смертельно опасное. Желание не забирать, а защищать. Не отпускать в тьму, а удержать здесь, в свете.

Он отшатнулся в тень, сжав кулаки так, что кости хрустнули. Это было невозможно. Он — жнец. Инструмент. У него нет права на чувства. Но он уже не мог отвести взгляд.

Феликс, ничего не подозревая, постоял ещё несколько минут, потом достал телефон и вызвал такси. Минхо наблюдал, как машина увозит его, и только тогда позволил себе выдохнуть. Рука непроизвольно легла на грудь, туда, где когда-то билось сердце. Теперь там была лишь пустота, которую он только что ощутил с новой, мучительной остротой.

---

Новый дом был старым ханоком в районе Букачхон, перестроенным под современное жилье. Минхо купил его месяц назад, привлечённый тишиной и историей места. Он не знал, что дом уже имеет хозяина.

Когда он открыл дверь ключом, в гостиной горел свет. На диване, развалившись как хозяин, сидел Ким Сынмин. Он был в тёмно-бордовом бархатном пиджаке, в руке крутил бокал с чем-то густым и красным.
—Ну вот и наш новосёл, — произнёс Сынмин, и его губы растянулись в улыбке, лишённой тепла. — Ли Минхо. Жнец. Как мило, что мы будем жить вместе.

Минхо остановился в дверном проёме. Он почувствовал исходящую от парня энергию — холодную, острую, знакомую. Демон. Контрактник.
—Ты что здесь делаешь? — голос Минхо звучал ровно, без эмоций.
—Я живу здесь. Купил этот дом полгода назад. Правда, документы как-то странно потерялись... и вот, оказывается, ты теперь владелец. — Сынмин отхлебнул из бокала. — Интересное совпадение, не правда ли? Случайность? Или чей-то план?

Минхо медленно вошёл внутрь, снял пальто. Он понял. Его подставили. Кто-то свыше знал о его слабости, о том старом нарушении, и теперь подселял к нему надзирателя. Демона, который питается человеческими слабостями и нарушением договоров.
—Я не уйду, — сказал Минхо.
—И я тоже, — парировал Сынмин. — Так что придётся как-то уживаться. Ты не возражаешь, если я займу комнату на втором этаже? С видом на сад. Мне нравится наблюдать, как увядают растения.

Он поднялся, прошёл мимо Минхо, намеренно замедлив шаг.
—Кстати, видел твою сегодняшнюю цель. Милашка. Жаль, что срок такой короткий. — Сынмин обернулся на ступеньках. Его глаза, тёмные и проницательные, будто просверлили Минхо насквозь. — Интересно, сможешь ли ты выполнить приказ в этот раз?

Дверь на втором этахе закрылась. Минхо остался один в тишине гостиной. Он подошёл к окну. Где-то там, в огромном спящем городе, жил Ли Феликс. Человек, чью душу он обязан был забрать. Человек, который одним лишь взглядом пробудил в нём давно похороненную бурю.

А на улице, невидимый для обычных глаз, мимо окна проскакал молодой парень с девятью пушистыми хвостами, развевающимися на ветру. Ян Чонин, кумихо, спешил на свидание. Он мельком взглянул на дом, почувствовал знакомые энергии — холод смерти и сернистый привкус демонического — и поморщился.
—Опять эти двое. Вечные проблемы, — пробормотал он себе под нос и ускорил шаг.

Высоко на крыше небоскрёба, не чувствуя холода, стоял Хан Джисон. Его белые крылья были плотно прижаты к спине, невидимые для мира. Он смотрел в сторону реки Хан, и на его лице была глубокая скорбь. Он чувствовал, как дрогнула непоколебимая до сей поры решимость жнеца. И знал, что это начало конца. Или начала чего-то нового, более страшного и прекрасного.

А в квартире Феликса, пока тот наконец засыпал под звуки старой дорамовской баллады, на краю кровати сидел призрак Чонгука. Он смотрел на спящего друга и гладил его волосы рукой, которую тот не мог ощутить.
—Я не дам тебя забрать, — шёпотом пообещал призрак пустой комнате. — Никому. Даже если мне придётся снова умереть за тебя.

Ночь становилась всё гуще, впуская в себя шепоты, обеты и проклятия. А в доме в Букачхоне два бессмертных врага слушали, как за стеной тикают часы, отсчитывая последние часы жизни того, кто не подозревал, что уже стал центром бури.