Глава 7
Цитата:
«Яд всегда пахнет цветами. Минхо знал это с детства — отец научил его различать запахи, когда они вместе ходили на стрельбище. Горький миндаль, сладкая гвоздика, свежесть ландыша. В чашке, которую поставила перед ним официантка, пахло абрикосом. Самой красивой и самой смертельной ложью».
---
Банк встретил их запахом полированного мрамора и тишиной, которую нарушали только приглушённые шаги клерков в идеально выглаженных костюмах. Феликс чувствовал себя неуместно — в джинсах, которые ему принёс Бан Чан, и в чужой белой рубашке, подобранной Минхо с ледяным спокойствием человека, привыкшего решать чужие проблемы одним взглядом. Рубашка была узковата в плечах, манжеты свисали ниже запястий, и он то и дело поправлял их, чувствуя себя подростком, который нацепил отцовский пиджак.
— Перестань дёргаться, — бросил Минхо, не оборачиваясь. Он шёл впереди, чёрное пальто распахнуто, руки в карманах, и каждый его шаг отдавался эхом от высокого потолка. — Ты выглядишь так, будто собрался обчистить сейф.
— Может, потому что я в чужой одежде иду в банк, где у меня, по идее, не должно быть никакой ячейки? — огрызнулся Феликс.
— Теперь есть. — Минхо остановился у стойки, за которой замерла служащая с лицом, слишком гладким, чтобы быть настоящим. — Ячейка номер 1472. Ли Феликс.
Служащая улыбнулась — идеально, стерильно, не затрагивая уголков глаз — и жестом пригласила их следовать за ней. Бан Чан остался в холле, заняв позицию у входа, и Феликс заметил, как его рука на секунду коснулась наушника. Жест, который он уже запомнил: каждые пять минут, как часы.
Они прошли через несколько дверей с кодовыми замками, мимо камер наблюдения, которые висели под таким углом, что не оставляли мёртвых зон. Феликс отметил это автоматически — привычка хирурга оценивать пространство на предмет рисков. Ничего личного, просто рефлекс.
Последняя дверь открылась в небольшое помещение, где стены были обиты тканью цвета слоновой кости, а в центре стоял металлический стол с единственной ячейкой. Служащая приложила ключ, повернула, достала выдвижной ящик.
Внутри лежал пластиковый конверт.
Феликс взял его, чувствуя, как пальцы начинают дрожать. Он открыл застёжку, вытряхнул содержимое на стол. Удостоверение личности. Водительские права. Медицинская лицензия. Паспорт. Всё, что он нарисовал в мастерской отца корявыми, неуверенными линиями, теперь лежало перед ним, отпечатанное на плотной бумаге с голограммами, водяными знаками и защитными нитями. На фотографии он был в той самой чёрной водолазке, в которой пришёл в этот мир в первый раз. Лицо уставшее, круги под глазами, но это был он.
— Неплохая работа для парня, который, по его словам, не умеет рисовать, — заметил Минхо, беря в руки паспорт. Он пролистал его, останавливаясь на каждой странице. — Дата рождения, место, подпись. Даже штамп о регистрации есть. — Он поднял глаза на Феликса. — Твой отец научил тебя подделывать документы?
— Я не подделывал. Я нарисовал. — Феликс взял удостоверение, провёл пальцем по голограмме. — В моём мире. На планшете. И они… появились здесь.
— Как и ты сам, — тихо сказал Минхо.
Он убрал документы обратно в конверт, сунул его во внутренний карман пальто. Служащая, наблюдавшая за ними с непроницаемым лицом, не проронила ни слова — в этом мире никто не задавал лишних вопросов, если дело касалось Ли Минхо.
Они вышли из банка через главный вход, и солнечный свет ударил в глаза, заставив Феликса прищуриться. Небо над Сеулом было того самого оттенка индиго, который он уже начал ненавидеть — слишком насыщенного, слишком идеального. Ни облачка, ни самолёта, ни птицы. Просто бесконечная заливка.
— Есть хочешь? — спросил Минхо, доставая телефон. — Я не ел с утра.
Феликс хотел сказать «нет», но желудок предательски заурчал. Вчерашняя еда в отеле казалась теперь воспоминанием из другой жизни.
— Да, — признался он.
Минхо кивнул, набрал что-то на экране, убрал телефон. Через несколько секунд из припаркованного у тротуара чёрного автомобиля вышел Бан Чан, открыл заднюю дверцу.
— В «Луну», — бросил ему Минхо, садясь внутрь.
Феликс забрался следом, и машина тронулась с места с той неестественной плавностью, которая выдавала в ней не настоящий механизм, а идеально прописанную анимацию. Он пристегнулся, посмотрел в окно. Город плыл за стеклом — здания, люди, рекламные щиты — всё на своих местах, всё слишком правильное. Ни граффити на стенах, ни выбоин на асфальте, ни пьяных, шатающихся у баров. Чисто. Стерильно. Мёртво.
— Ты смотришь на них так, будто они призраки, — заметил Минхо.
— Они не живые, — ответил Феликс, не отрывая взгляда от улицы.
— А я? — Минхо повернулся к нему, и в тесном пространстве автомобиля его лицо оказалось слишком близко. — Я живой?
Феликс посмотрел на него. На складку между бровями, которую отец нарисовал когда-то тонкой линией, а теперь она стала глубже, настоящей. На шрам на подбородке — мелкая царапина, которую Ли Сухо добавил в тринадцатой главе, чтобы сделать героя менее идеальным. На глаза — чёрные, тяжёлые, с припухшими веками человека, который не спал вторые сутки.
— Живой, — сказал он. — Более живой, чем они.
Минхо ничего не ответил, но уголок его губ дрогнул. Не улыбка — так, намёк.
---
Кафе «Луна» находилось на двадцать втором этаже бизнес-центра, с панорамными окнами, выходящими на реку. Внутри пахло свежей выпечкой и дорогим кофе, столики были расставлены так, чтобы у каждого посетителя был вид на воду, а в углу тихо играл рояль — живой пианист, единственный человек в этом мире, который, казалось, имел право на ошибку. Феликс заметил, как его пальцы иногда промахиваются мимо клавиш, и это была самая настоящая деталь из всего, что он видел за последние часы.
Они сели за столик у окна, Бан Чан занял соседний — через один, чтобы видеть вход и держать ситуацию под контролем. Минхо заказал американо без сахара и тост с авокадо. Феликс — зелёный чай и рисовый суп. Официантка, молодая женщина с лицом куклы, записала заказ и исчезла.
— Расскажи про своего отца, — сказал Минхо, когда они остались одни.
— Что именно?
— Всё. Как он работал. Как придумал меня. Почему… — он запнулся, и в его голосе на секунду проскользнуло что-то, чего Феликс не слышал раньше. Не боль. Что-то глубже. — Почему он сделал меня таким.
Феликс закусил губу. Он смотрел на реку за окном — идеально ровную, без единой волны, без мусора, без уток, которые плавали бы в реальном Сеуле. Нарисованная вода. Нарисованный свет.
— Он был гениальным, — начал он. — И безумным. Иногда в хорошем смысле, иногда — в том, который разрушает всё вокруг. Он мог просидеть за планшетом трое суток, не вставая, не едя, не говоря ни слова. А потом… — Феликс провёл пальцем по краю стола, собирая невидимую пыль. — Потом он мог исчезнуть на неделю. Запой. Мы с матерью искали его по барам, вытаскивали оттуда, приводили домой. И он снова садился рисовать. Как будто пытался догнать что-то, что ускользало.
— А ты? — Минхо смотрел на него в упор, не моргая. — Что ты делал, когда он исчезал?
— Исправлял. — Феликс усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Я был ребёнком, но я умел держать стилус. Когда он уходил в запой посреди главы, я подчищал линии, доводил фоны, красил волосы. Никто не замечал. Даже редакторы. Я делал так, чтобы мир не рухнул до его возвращения.
— Ты рисовал меня, — тихо сказал Минхо.
— Иногда. — Феликс поднял на него глаза. — Твои глаза. В восемнадцатой главе. Он забыл нарисовать блики. Я добавил их. С тех пор они всегда были такими.
Минхо коснулся пальцами уголка глаза, провёл по скуле. Жест был машинальным, как будто он пытался нащупать чужое прикосновение, оставленное много лет назад.
— Я не знал, — сказал он.
— Откуда? Ты не должен был знать. Ты — персонаж.
— А теперь знаю.
— А теперь знаешь, — согласился Феликс.
Официантка принесла кофе и чай. Поставила перед Минхо высокий стакан с тёмной жидкостью, лёд звякнул о стекло. Перед Феликсом — чашку с зелёным чаем, от которого шёл пар. Она улыбнулась, сказала что-то про то, что тост и суп будут через пять минут, и отошла.
— Мне нужно в туалет, — сказал Феликс, вставая. — Я быстро.
Минхо кивнул, взял стакан, поднёс к губам, но не отпил — просто держал, смотря на воду за окном.
Феликс прошёл в конец зала, где за поворотом виднелась табличка с силуэтом. В туалете было чисто, пахло цитрусами и ещё чем-то химическим, слишком сладким. Он сполоснул лицо холодной водой, посмотрел на себя в зеркало. Чужая рубашка, чужие джинсы, чужой мир. И отражение, которое смотрело на него с таким выражением, будто тоже не понимало, как здесь оказалось.
— Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты всегда справлялся.
Он вытер лицо бумажным полотенцем, бросил его в корзину и вышел в зал.
В тот момент, когда он поворачивал за угол, официантка ставила на их столик новую чашку. Маленькую, фарфоровую, с блюдцем и ложечкой. Из неё поднимался пар, и запах — сладкий, приторный, абрикосовый — разносился по всему залу.
— Это от шефа, — сказала официантка, поправляя салфетку. — Чай с абрикосом. Он сказал, что вы любите экспериментировать, господин Ли.
Минхо посмотрел на чашку, перевёл взгляд на официантку. В его глазах мелькнуло что-то — быстрая, острая вспышка, которую Феликс не успел расшифровать.
— Я не заказывал, — сказал Минхо, и голос его был спокоен.
— Это подарок. — Официантка улыбнулась. — Шеф будет рад, если вы попробуете.
Феликс подошёл к столику, сел на своё место. Он смотрел на чашку, и что-то в ней было неправильное. Слишком маленькая для чая. Слишком хрупкая. Слишком… красивая.
— Что это? — спросил он.
— Подарок от шефа, — повторила официантка и, поклонившись, отошла.
Минхо взял чашку, поднёс к лицу. Вдохнул. Феликс видел, как его ноздри дрогнули, как на секунду замерли мышцы лица.
— Не пей, — сказал Минхо, отставляя чашку.
— Что?
— Не пей, — повторил он, но было поздно.
Феликс потянулся за стаканом с водой, задел локтем край стола. Его рука скользнула по скатерти, задела чашку с абрикосовым чаем. Та опрокинулась, горячая жидкость хлынула через край, заливая скатерть, его рубашку, край брюк. Феликс вскочил, выругался сквозь зубы, пытаясь стряхнуть с себя кипяток, но чай уже пропитал ткань, прилип к груди и животу.
— Твою мать, — выдохнул он, оглядывая себя. Белая рубашка теперь была в жёлтых пятнах, мокрая, прозрачная, прилипающая к телу. — Чёрт, чёрт, чёрт…
Минхо поднялся мгновенно. Его лицо было спокойным, но Феликс заметил, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки. Он бросил быстрый взгляд на Бан Чана — тот уже стоял, рука в кармане пиджака, глаза сканируют зал.
— Идём, — сказал Минхо, беря Феликса за локоть. — В туалете есть сушилка. Снимем рубашку, просушим.
— Я сам, — начал Феликс, но Минхо уже тянул его к выходу из зала.
Они прошли мимо официантки, которая застыла с подносом в руках, её лицо было неподвижным, как маска. Минхо даже не взглянул на неё. Он толкнул дверь туалета, втащил Феликса внутрь, и дверь за ними закрылась с глухим щелчком.
Здесь было тесно. Две кабинки, одна раковина, сушилка для рук на стене. Пахло цитрусами и ещё чем-то — потом, адреналином, близостью.
— Снимай, — сказал Минхо, поворачиваясь к нему.
— Что?
— Рубашку. Она мокрая. Снимай, пока не простыл.
Феликс хотел возразить, но Минхо уже взялся за верхнюю пуговицу. Пальцы его были быстрыми, уверенными, как у человека, который привык действовать, а не размышлять. Первая пуговица расстегнулась, вторая, третья. Феликс стоял, не двигаясь, чувствуя, как кончики пальцев Минхо скользят по его груди, касаясь кожи через мокрую ткань.
— Я сам, — выдавил он, но голос прозвучал хрипло, не так, как он хотел.
— Поздно. — Минхо стянул рубашку с его плеч, и ткань упала на пол, оставляя Феликса по пояс голым. Мокрые волосы рассыпались, упали на плечи, вода с них потекла по ключицам, по груди, по животу.
Феликс стоял под светом люминесцентных ламп, которые гудели ровно, без мерцания. На его теле были шрамы — тонкие, белые линии на предплечьях, на рёбрах, на животе. Один, самый старый, тянулся от грудины до пупка — след от операции, которую он сам себе не делал. Минхо смотрел на эти шрамы, и в его взгляде не было жалости. Только внимание. Тяжёлое, пристальное внимание хищника, который изучает добычу.
— Кто тебя? — спросил он, проведя пальцем по самому длинному шраму. Кожа под его пальцами покрылась мурашками.
— Жизнь, — ответил Феликс. — Операции. Одна неудачная. Пациент выжил, но я заплатил.
— Чем?
— Двумя рёбрами и аппендиксом, который пришлось удалить внепланово.
Минхо усмехнулся — коротко, беззвучно. Его палец всё ещё касался шрама, и Феликс чувствовал, как этот палец нагревается, становится тяжелее.
— Ты весь в шрамах, — сказал Минхо. — Для хирурга — ирония.
— Хирург — не бог. Мы тоже ломаемся.
Минхо поднял руку, коснулся его лица. Провёл большим пальцем по скуле, по нижней губе. Феликс не отстранился. Он стоял и смотрел в эти чёрные глаза, в которых сейчас не было ни льда, ни расчёта. Только что-то тёмное, глубокое, что пульсировало между ними, как открытая рана.
— Ты дрожишь, — сказал Минхо.
— Холодно.
— Врёшь.
Феликс открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но Минхо наклонился и поцеловал его.
Это не было нежным. Это было жёстко, требовательно, с привкусом кофе и той самой абрикосовой сладости, которая всё ещё витала в воздухе. Минхо вжал его спиной в стену, и кафель был ледяным, и Феликс выгнулся, впуская этот поцелуй глубже, отвечая тем же напором, тем же голодом. Пальцы Минхо вцепились в его мокрые волосы, потянули, запрокидывая голову, открывая шею, и Феликс застонал — коротко, сдавленно, чувствуя, как губы Минхо скользят по его горлу, кусают, лижут.
— Ты… — выдохнул Феликс, хватая ртом воздух. — Ты с ума сошёл?
— Давно, — ответил Минхо, прижимаясь лбом к его лбу. Их дыхание смешалось — горячее, рваное, слишком громкое в тишине туалета. — С того момента, как ты появился на крыше. С того момента, как спел эту идиотскую песню. С того момента, как исчез.
— Я вернулся.
— Знаю. — Минхо провёл ладонью по его груди, по шрамам, по рёбрам, которые Феликс чувствовал каждым нервом. — И больше не исчезай. Понял?
— Не исчезну, — прошептал Феликс, и это было обещанием, которое он не знал, сможет ли сдержать.
Минхо поцеловал его снова, и на этот раз Феликс ответил так же — жёстко, отчаянно, вжимаясь в стену, чувствуя, как чужая рука скользит по его спине, как чужие пальцы вжимаются в поясницу, как всё его тело становится одной сплошной оголённой точкой, на которой сфокусировался этот человек.
Они оторвались друг от друга, только когда в коридоре послышались шаги. Минхо отступил на шаг, поправил воротник своей рубашки, хотя та была в идеальном порядке. Феликс стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша, чувствуя, как горят губы, как стучит сердце где-то в горле.
— Рубашка, — сказал он, кивая на пол.
— Я пришлю новую. — Минхо достал телефон, набрал сообщение. — Сиди здесь. Не выходи.
— Я не ребёнок.
— Я знаю. — Минхо посмотрел на него — всего, с мокрыми волосами, раскрасневшегося, с припухшими губами, с цепочкой, которая спуталась и застряла между ключиц. — Но я не хочу, чтобы тебя видели таким. Никто, кроме меня.
Он вышел. Дверь закрылась, и Феликс остался один, слушая, как гудит лампа, как капает вода из крана, как колотится его собственное сердце.
Он опустился на крышку унитаза, спрятал лицо в ладонях и рассмеялся. Тихо, истерично, срывающимся голосом.
— Ты вляпался, Ли Феликс, — сказал он себе. — Вляпался по самые уши.
---
В пентхаусе на другом конце города Хван Хёнджин сидел в кожаном кресле, вращая в пальцах стилус, который никогда не использовал по назначению. Перед ним на столе лежала тонкая папка с досье, только что принесённая личным помощником.
— Ли Феликс, — прочитал Хёнджин вслух, открывая первую страницу. — Появился в базе данных три дня назад. Документы оформлены в центральном банке. Медицинская лицензия, удостоверение личности, паспорт. — Он перевернул страницу, и его глаза сузились. — Никакой истории до этого. Ни налоговых вычетов, ни регистрации по месту жительства, ни кредитной истории. Пустота.
— Это всё, что удалось найти, — сказал помощник, стоя у двери. — Он не существует ровно до того момента, как появился в банке.
— Не существует, — повторил Хёнджин, перелистывая страницы. На одной из них была распечатка с камеры наблюдения — размытое изображение Феликса, выходящего из банка в сопровождении Минхо. Хёнджин всмотрелся в лицо этого человека — молодой, лет двадцать пять, уставший, но с каким-то странным, нездешним выражением. — И при этом он идёт рядом с Ли Минхо. Выходит из банка с ним. Исчезает из отеля на его глазах, а потом появляется снова.
— Вы думаете, это связано с нападением? — осторожно спросил помощник.
— Я думаю, — Хёнджин закрыл папку, отложил её в сторону, — что этот человек появился из ниоткуда в тот самый момент, когда Минхо должен был умереть. И он его спас. — Он поднял глаза, и в них блеснуло что-то хищное, азартное. — Кто бы он ни был, он изменил правила игры. А я, знаешь, всегда любил играть по новым правилам.
Он взял стилус, покрутил его между пальцев, на мгновение задумавшись. Потом достал телефон, открыл чат с неизвестным номером.
«Найди всё, что можно, о Ли Феликсе. Каждую деталь. И особенно — как он связан с Ли Минхо. Время — сутки».
Отправил. Убрал телефон.
На столе перед ним лежала распечатка — единственное чёткое изображение Феликса, которое удалось добыть. Хёнджин взял её, посмотрел в упор, провёл пальцем по контуру лица.
— Кто ты такой? — прошептал он. — И почему мир, который так долго был предсказуем, вдруг решил выкинуть такой фокус?
Ответа не было. Только за окном идеальный Сеул сиял неоном, и в этом сиянии не было ни одной тени.