2 часть.
Влажный, прерывистый вздох Феликса растворился в губах Хёнджина, горячий и сладкий. И сквозь слои ткани Феликс ощутил всё — твёрдую, неумолимое возбуждение Хёнджина, что пульсировала у его бедра, без слов говоря о степени его возбуждения. Хёнджин не отрывал от него взгляда, с наслаждением наблюдая, как тот тает, как воск от пламени, под его прикосновениями. В глазах Хёнджина читалась не просто страсть, а власть — хищная, уверенная.
— Ну что, малыш? — голос Хёнджина прозвучал низко, пока Хёнджин ловко поднимал руки Феликса и прижимал их ладонями к стене над головой. Это движение обнажило всю длину его тела, сделало его уязвимым. И тогда Хёнджин прижался к нему ещё сильнее, начав медленно, ритмично тереться пахом о его пах.
Феликс невольно прогнулся в спине, тихо ахнув, его голова запрокинулась назад, обнажив шею — бледную, трепетную, манящую. Он закусил свою нижнюю губу до побеления, пытаясь загнать назад стон, а глаза его закатились, не в силах выдержать нарастающее напряжение.
— Хёнджин... кажется, семь минут уже... прошло, — прошептал Феликс, пытаясь вернуть себе хоть крупицу рассудка, но его голос дрожал и срывался.
Хёнджин лишь усмехнулся, низко, глубоко, и его пальцы потянулись к пряжке своего ремня.
— Про нас уже забыли, милый. Забудь и ты, — Хёнджин не спускал с Феликса пламенеющего взгляда, медленно, с нарочной театральностью, расстегивая свой ремень. Металлическая пряжка звякнула в тишине, словно последний предупредительный звонок.
Хёнджин властно развернул Феликса спиной к себе, прижав его грудью к стене. Пальцы Хёнджина с ловкостью, не оставляющей сомнений в намерениях, потянули вниз спортивные штаны Феликса вместе с бельём, обнажая бледную, идеальную кожу ягодиц. Хёнджин прижался к нему всем телом, его жесткий, горячий член уперся в упругие ягодицы Феликса, и он начал медленно, почти издевательски тереться о него, чувствуя, как всё тело Феликса содрогается в его руках.
Феликс бессильно закинул голову назад, на плечо Хёнджина, с тихим, сдавленным стоном. Его спина прогнулась в совершенном, покорном изгибе, подавая таз назад, навстречу каждому движению Хёнджина. Это была немая мольба, жест полного доверия и отчаяния.
— Хён... — голос Феликса сорвался, когда Хёнджин одной рукой растегнул свои джинсы, высвобождая напряженный, влажный от возбуждения член, и подвел его к самому сокровенному месту Феликса.
Феликс резко напрягся, вся его спина стала тугой струной.
— Расслабься, малыш, — голос Хёнджина прозвучал прямо у его уха, низкий, хриплый и невероятно спокойный, будто он и не стоял на грани безумия. Его руки скользнули под задраную футболку Феликса, ладони легли на его горячий, влажный от пота живот, на тонкие ребра, чувствуя под ними бешеную дрожь. — Я не сделаю тебе больно. Я буду нежен.
— Я... я девственник, я не... — Феликс попытался выдохнуть, но слова застряли в горле, превратившись в резкий, обрывающийся стон.
Хёнджин вошел в него. Резко, одним глубоким, безжалостным толчком, преодолевая сопротивление. Хёнджин замер, чувствуя, как невероятно тесные, горячие внутренности Феликса судорожно сжимаются вокруг него, и его собственное сознание помутилось от этого ощущения. Он был внутри него. Внутри Феликса, которого все эти месяцы он только и делал, что избегал, целуя кого угодно на этих дурацких вечеринках, лишь бы не признаться себе в том, что хочет только его.
Хёнджин наклонился вперед, прижимаясь грудью к его спине, и начал покрывать его шею и плечи медленными, влажными поцелуями, давая ему привыкнуть.
— Вот так... вот так, милый, — шептал Хёнджин, чувствуя, как напряжение понемногу уходит из тела под ним. — Ты принимаешь меня так хорошо... Так идеально.
Сама мысль о том, что Хёнджин первый, что он раскрывает эту тайную, запретную часть Феликса для себя, сводила Хёнджина с ума. Чувства, которые он годами глушил виски и случайными связями, вырвались на свободу, и теперь он выражал их вот так — яростными, прерывистыми толчками, вгоняя себя в него все глубже и глубже.
— Ты... ты такой тесный, — выдохнул Хёнджин, уже почти не контролируя себя, его голос был полон дикого изумления и похоти. — Обхватываешь меня так, будто... будто создан только для меня.
Хёнджин трахал его уже без остатка, без жалости, выбивая из его груди громкие, сдавленные стоны, которые эхом разносились по комнате. Руки Феликса скользили по стене, ища опоры, его голова была запрокинута, а губы приоткрыты в беззвучном крике наслаждения. Хёнджин поймал ритм, каждый его толчок был точным и попадал в самую чувствительную точку, заставляя Феликса выть.
— Нравится? — рычал Хёнджин прямо в его ухо, его дыхание было обжигающе горячим. — Скажи, что нравится. Скажи, чей ты сейчас.
— Хёнджин... — простонал Феликс, и это было и признанием, и мольбой.
— Чей? — настаивал Хёнджин, замедляя движения, заставляя того сходить с ума от неполноты ощущений.
— Твой... я твой... — выдохнул Феликс, и это сломало последние преграды.
Хёнджин застонал и впился зубами в его плечо, возобновив движения с новой, животной яростью.
Хёнджин притянул к себе Феликса сильнее, обхватив за талию властными руками, и бросил на мягкую кровать. Пружины жалобно заскрипели.
Феликс перевернулся на спину, и его глаза, широкие и полные смеси страха и желания, встретились с горящим взглядом Хёнджина. Тот оказался между его раздвинутых ног, и без лишних прелюдий, одним мощным, уверенным движением бедер, вошел в него снова. Новый угол заставил Феликса вскрикнуть — этот толчок был глубже, острее.
Хёнджин навис над ним, опираясь на прямые руки по обе стороны от головы Феликса. Тел Феликса, напрягалось при каждом движении. Хёнджин трахал его не просто страстно, а с какой-то яростной, всепоглощающей одержимостью. Каждый толчок был точным, глубоким и неумолимым, вышибая из Феликса прерывистые, влажные стоны.
Феликс, теряя голову от нахлынувших ощущений, впился пальцами в спину Хёнджина. Длинные царапины, алые и жгучие, проступили на загорелой коже. Феликс обхватил Хёнджина бёдра ногами, притягивая к себе сильнее, глубже, желая раствориться в этом теле, в этой боли и наслаждении.
— Хёнджин мх... — голос Феликса был сиплым, сорванным.
Хёнджин в ответ лишь глухо застонал. Он поймал запястья Феликса и с силой прижал их к подушке над головой, полностью подчинив его себе. Приподнявшись выше, он сменил угол и ритм. Теперь его движения стали совсем бешеными. Это была не просто ярость, это было неистовство. Кровать отчаянно заскрипела и заходила ходуном, её стук о стену сливался с шумом их дыхания и тел.
Воздух наполнился влажным звуком их соединения, громкими, порывистыми стонами Феликса, прерываемыми низкими, хриплыми возгласами Хёнджина. Хёнджин наклонялся вниз, чтобы поймать губы Феликса в жадный поцелуй.
Хёнджин чувствовал, как волна нарастает где-то в глубине, сжимая его живот стальными тисками. Он уже не мог сдерживаться.
— Кончаю... — это прозвучало как предупреждение и как проклятие, сорвавшееся с губ Хёнджина.
Хёнджин сделал последний и глубокий толчок в Феликса, и его тело содрогнулось в мощной, долгой судороге. Волны горячего наслаждения выплеснулись глубоко внутрь Феликса, заполняя его, и Хёнджин, закинув голову, издал низкий, протяжный стон, полный дикого облегчения.
Стон Хёнджина стало последней каплей для Феликса. Его собственное тело выгнулось в немой судороге, и между их вспотевшими животами брызнула теплое, липкая струя, пачкая кожу. Хёнджин, тяжело дыша, рухнул на него, но успел перенести часть веса на руки, чтобы не раздавить. Они лежали, сплетенные в один влажный, дрожащий клубок, слушая, как их сердца колотятся в унисон.
Тишину комнаты, густую и тягучую, нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Хёнджин лежал на боку, опираясь на локоть, и его темные, еще полные отголосков страсти глаза не отрывались от Феликса. Большой палец медленно, с благоговением, провел по его влажной щеке, смахивая выступившие слезы переизбытка чувств.
— Ты прекрасен, малыш, — голос Хёнджина прозвучал низко, хрипло и невероятно нежно, словно обтесывая острые углы только что отгремевшей бури. — Люблю тебя.
Феликс замер. Его глаза, широко распахнутые, наполненные смятением, впились в Хёнджина. Казалось, он не поверил своим ушам. Слова повисли в воздухе, звенящие и нереальные.
— Что... что ты сказал? — прошептал Феликс, и в его голосе дрожала не надежда, а боязнь, что это лишь мираж, порожденный блаженством.
Хёнджин не отвел взгляда. Его губы тронула улыбка — не привычная насмешливая, а какая-то иная, мягкая, беззащитная и потому невероятно искренняя.
— Люблю тебя, — повторил Хёнджин,
— Очень. Безумно.
Хёнджин видел, как по щекам Феликса катятся новые слезы, но теперь это были слезы совсем иного свойства.
— Скажи это еще раз, — потребовал Феликс, приподнимаясь на локтях. Его голос окреп, в нем появилась настойчивость, жажда подтверждения.
Хёнджин не заставил себя ждать. Он приблизился так, что их губы почти соприкоснулись.
— Люблю, — выдохнул Хёнджин, и это слово было теплым, как лето, и твердым, как клятва. — Люблю каждый твой вздох, каждую твою веснушку, каждую твою глупую мысль. Люблю, когда ты краснеешь, и когда злишься, и когда смотришь на меня так, будто я — весь твой мир.
И прежде чем Феликс успел что-то ответить, Хёнджин притянул его к себе в поцелуй. Но это был не тот жадный, животный поцелуй, что был раньше. Это было нечто иное.
Его губы прикоснулись к губам Феликса с бесконечной нежностью, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и бесценному. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй, в котором не было спешки, а лишь бездонная нежность и обещание. Хёнджин словно пил из него ответ, вытягивая его своей преданностью. Язык скользнул легким, ласкающим движением, не требуя, а приглашая. Одна его рука запуталась в волосах Феликса, удерживая его в этом моменте, а другая лежала на его щеке, большой палец все так же нежно проводил по коже.
Они целовались так, будто времени больше не существовало, будто за стенами этой комнаты не было никого и ничего. Это был поцелуй не страсти, а принадлежности. Признания. И в нем было куда больше возбуждающей интимности, чем во всей их предыдущей ярости. Потому что он был настоящим.
~~~~~~
— Рокки, крути давай, быстрее! — прокричал Джисон, едва сидя на подушке и размахивая пустой бутылкой виски. Его слова уже слегка заплетались, а глаза блестели нездоровым азартом.
Рокки, сцепив зубы от предчувствия очередного дурацкого задания, с силой крутанул бутылку. Стеклянное горлышко, позвякивая, замедлило свой бег и указало прямо на Ами.
Джисон фыркнул, потом расхохотался так, что чуть не опрокинул стоявший рядом тарелку с чипсами.
—Оооо, вот это выпало! — Джисон подмигнул Рокки, который уже бледнел.
— Задание для вас особое! Шикарное! Понюхайте подмышку партнера и опишите аромат тремя… э-э-э… литературными словами!
Ами, которая до этого скептически щурилась, подняла бровь. Её лицо выражало такую степень недоумения и брезгливости, что несколько человек фыркнули.
— Ты сейчас серьезно? — голос Ами был ледяным. — Я не буду в эту дебильную хрень играть. Ты в хлам пьяный, и задания у тебя тупее, чем твои шутки про бананы.
Рокки, выглядевший крайне неловко, попытался спасти ситуацию: —Может, просто выпьем за…
Но было уже поздно. Ами резко встала, сгребая свою сумочку. —Всем, кому надоел этот цирк, со мной. Идём в клуб «Гараж», там хоть музыка нормальная есть.
Это было как сигнал к бегству. Под одобрительный гул и усталые вздохи остальные гости поднялись с пола, как по команде. Кто-то кряхтя ища свои кроссовки, кто-то уже набирал такси на телефоне.
— Эй! Куда вы все? — голос Джисона внезапно стал тонким и жалобным. — Мы же только разогревались! Ами, ну пожааалуйста! Ладно, можно не литературными! Просто понюхай!
Но дверь уже захлопнулась за последним гостем. В квартире воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом холодильника. Джисон остался сидеть один посреди поля битвы из пустых бутылок, смятых пачек от чипсов. Его нижняя губа предательски задрожала, а по щекам внезапно покатились крупные, обиженные слезы.
— Ну почему я всегда остаюсь один… — всхлипнул он в тишину. — Я же просто хотел как лучше…
И тут его ухо уловило другой звук. Сначала приглушенный, потом все явственнее. Он доносился из-за двери спальни.
Шлепок. Пауза. Еще один шлепок, уже звонче. —Да! Сильнее! — это был голос Феликса, сдавленный, но совершенно нестарающийся быть тихим.
Джисон замер, прислушиваясь. Слезы на его щеках начали высыхать. Он медленно повернул голову в сторону спальни, и на его лице появилась новая эмоция — горькое просветление.
— Ага… — пробормотал он сам себе. — То есть я тут один сижу, плачу, как дурак, а они там…
Джисон тяжело вздохнул, допил остатки виски прямо из горлышка бутылки, пойманной на ковре, и повалился на бок на диван. Шлепок.
Джисон накрыл голову подушкой, но это не особо помогло. Под убаюкивающие звуки бурной любви его лучшего друга и другого друга, пьяный Джисон потихоньку провалился в беспокойный сон, где ему снилось, что он нюхает подмышку огромного, вонючего единорога и не может подобрать ни одного литературного слова.
--
1919 слов.
тгк: зарисовки лисы. @lisaserions