Зло - понятие относительное

Кейтлин вышла из кладовой. Голова гудела, как пустой колокол, в висках пульсировала тупая боль, отголосок вторжения в чужой сон и разговора с Темным магом. Ноги подкашивались, каждое движение давалось с трудом.

Она не помнила, как добрела до своего домика. Автоматически закрыла дверь, автоматически скинула обувь и рухнула на кровать, даже не потрудившись разобрать постель. Мысли путались, цеплялись друг за друга, но сил распутывать этот клубок не было. Перед глазами всё ещё стояла улыбка Румпельштильцхена и искажённое ужасом лицо Кевина, превращающееся в корявое дерево. А потом пришла пустота. Глубокая, беспробудная, без снов и кошмаров. Тело, наконец, взяло своё, выключая сознание, уставшее от постоянного напряжения, страха и его прикосновений.

***

Она открыла глаза и долго не могла понять, где находится и который час. В комнате было светло, но свет этот был не резким утренним, а мягким, золотистым.

Кейтлин села на кровати, и всё тело отозвалось ноющей болью, будто её долго и старательно били, а потом забыли убить. Шея затекла, плечо с меткой Пэна неприятно тянуло. Слипшиеся, спутанные волосы разметались по плечам, рубашка, пропитанная потом, мерзко липла к телу. Кейт провела рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и посмотрела на окно. Солнце клонилось к закату.

– Какого чёрта? – прохрипела она вслух.

Сколько она проспала? Несколько часов? Сутки? Судя по тому, что голод скручивал желудок в тугой узел, а во рту было сухо, как в пустыне, прошло явно больше, чем пара часов.

Она спустила ноги с кровати и замерла, прислушиваясь к своим ощущениям. Тишина. Обычная, лагерная тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами и птичьим гомоном. Никакого давящего присутствия. Никакого ощущения, что за ней наблюдают. Он не пришёл. Эта мысль кольнула чем–то странным, то ли облегчением, то ли разочарованием, которое она тут же задавила.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять противную дрожь в пальцах, и заставила себя подняться. Нужно было выпить воды, поесть и сходить к водопаду.

Кейтлин кое–как пригладила волосы и, чувствуя себя помятой и опустошённой, вышла на улицу.

Лагерь жил своей обычной жизнью. У костра возились несколько младших мальчишек, о чём–то споря. Рядом с оружейной стойкой двое точили клинки, перебрасываясь ленивыми фразами. Воздух пах дымом, нагретой за день травой и приближающимся вечером.

Кейтлин сделала несколько шагов и тут же заметила фигуру, отделившуюся от тени большого валуна. Феликс. Она остановилась, ожидая.

– Ты как? – спросил он, подходя вплотную.

Голос звучал ровно, но Кейтлин, уже научившаяся читать его за эти недели, уловила в нём напряжение.

– Жива, – ответила она хрипло, – сколько я проспала?

Феликс посмотрел на неё внимательно, задержав взгляд на измятой рубашке и спутанных волосах.

– Больше суток. Ты вырубилась сразу после того, как вышла из кладовой. Тебя никто не трогал. Пэн сказал не будить.

– Пэн? – Кейтлин нахмурилась.

Он знал, что она спит, и не пришёл? Не устроил допрос с пристрастием? Это было... странно.

– Где он?

Феликс помолчал секунду, словно решая, какую часть правды ей можно сказать.

– Он ушёл.

– В смысле ушёл? – Кейтлин вскинула голову, и в её глазах мелькнуло недоверие, – куда?

– Он не сказал, – Феликс покачал головой, – просто ушёл. Сразу после того, как ты... после того, как ты уснула. Сказал, что ему нужно кое–что проверить. Лично.

Кейтлин молчала, переваривая информацию. Питер Пэн, который контролировал каждый её шаг, каждое дыхание, каждую минуту её существования на острове, просто взял и ушёл? Оставил её без присмотра? И это после того, что случилось? После разговора с Темным магом?

– И сколько его не будет?

– Не знаю. Он не сказал.

Кейтлин провела рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. Голова всё ещё была тяжёлой, соображала туго, но одна мысль пробивалась сквозь туман отчётливо и ясно: он оставил ей свободу. На время. И это было страшнее любого контроля. Страшнее, потому что она вдруг осознала: она не знает, что с этой свободой делать.

Мысль пришла неожиданно и ударила под дых, холодная и липкая, как змея, заползшая под рубаху. Она стояла посреди лагеря, где не было его давящего присутствия, где никто не следил за каждым её вдохом, и чувствовала... пустоту. Не облегчение. Не радость.

Он так долго решал за неё. Определял, куда идти, что говорить и делать. Он впился в неё своими правилами, своей волей, своей одержимостью так глубоко, что теперь, когда хватка ослабла, она не обнаружила внутри себя ничего, кроме этой звенящей пустоты и растерянности.

Ей дали свободу. Ту самую, о которой она кричала, которую требовала, за которую ненавидела его. И теперь она стояла и не знала, что с ней делать. Словно он не просто контролировал её, он вырезал из неё способность выбирать, оставив лишь рефлекс сопротивляться его выбору. А теперь, когда сопротивляться было некому, она застыла в растерянности, как марионетка, у которой обрезали нити.

Он сделал ее неспособность быть без него. Эта мысль была хуже любой его угрозы. Хуже метки на плече, хуже поцелуев, хуже всего, что он с ней делал. Потому что это значило, что он победил. Не там, в схватках и спорах, а здесь, внутри неё, в том месте, которое должно было принадлежать только ей самой.

Кейтлин стиснула зубы так, что челюсть свело. Нет. Она не примет этого. Если он и вырезал что–то, она отрастит это заново. Если он сломал, она склеит себя по кускам. Но сначала нужно было понять, что делать с этой проклятой свободой, которая жгла ей руки.

Кейтлин посмотрела на заходящее солнце, на тени, что удлинялись с каждой минутой.

– Я пойду к водопаду, – сказала она.

Феликс дёрнулся было возразить, но она подняла руку, останавливая его.

– Если он вернётся и спросит, где я, скажешь как есть. Я не намерена прятаться.

Она развернулась и пошла по тропинке, ведущей к водопаду, оставляя за спиной лагерь, Феликса и его тревожный взгляд. Каждый шаг давался тяжело, будто она шла не по мягкой лесной тропе, а продиралась сквозь густые заросли собственных страхов и сомнений. Он сделал это нарочно? Ушёл, чтобы она увидела? Чтобы поняла, что без его контроля ей нечем дышать, не за что зацепиться?

Водопад встретил её привычным гулом и облаком мельчайшей водяной пыли. Кейтлин сбросила рубашку и ступила в воду. Холод обжёг кожу, заставив мышцы судорожно сократиться, но она заставила себя идти дальше, погружаясь всё глубже, пока вода не сомкнулась над головой.

Под водой мир исчез. Остался только глухой, утробный шум и давящая тишина. Она открыла глаза и смотрела на мутное, взбаламученное её движениями дно, на гладкие, отполированные водой камни. Мысли, преследовавшие её на тропе, здесь, в этом приглушённом мире, стали тише, но не исчезли.

Кейт вынырнула, жадно хватая ртом воздух, и поплыла к спадающей воде. Струи с силой ударили по плечам и спине, заставляя тело напрячься. Кейтлин стояла под этим потоком, позволяя ему смывать с неё остатки сна, липкого страха, его запах с кожи. Она тёрла плечо там, где темнел след от его зубов, но метка не исчезала. Магия Пэна держалась крепко, как ион сам.

В голове, как заевшая пластинка, крутились слова Румпельштильцхена: «Ты хочешь знать, что за тварь живёт у тебя под кожей?». И следом ледяной, собственнический голос Питера: «В моей ты будешь жива».

Две клетки. Два тюремщика. Только один из них честно говорит, что свободы не даст, а второй обещает правду в обмен на «пустяк».

Кейтлин откинула мокрые волосы с лица и вышла из–под водопада. Дрожа, она выбралась на берег и опустилась на нагретый солнцем валун. Ласковое тепло разливалось по озябшей коже. Она скинула в воду рубаху и штаны, стараясь хорошо смыть с них следы длинного сна, а потом раскинула их на соседнем теплом камне.

Кейт сидела так, пока солнце не коснулось линии горизонта, окрашивая небо в оранжево–багровые тона. Тени стали длиннее, лес вокруг водопада гуще и таинственнее.

Возвращаться в лагерь не хотелось. Там была суета, были люди, были вопросы в глазах Феликса и шумные приветствия Рея. Там была жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Она всё–таки встала, натянула влажную, чистую одежду на ещё непросохшее тело и медленно побрела обратно.

Вечер опустился на лагерь быстро. Костёр горел ярко, разбрасывая вокруг снопы искр, и мальчишки сгрудились вокруг него, обсуждая прошедший день. Кейтлин сидела чуть в стороне, на поваленном бревне, грея руки о кружку с травяным отваром, который ей молча сунул Феликс. Рядом, как всегда, крутился Рей, пытаясь разрядить обстановку своими неуклюжими шутками.

– А потом он говорит: «Это не моя свинья!» – Рей заливался смехом, рассказывая очередную историю, которая, судя по всему, должна была быть уморительной, – а свинья хрясь! И убегает!

Несколько мальчишек захихикали, но Кейтлин даже не улыбнулась. Она смотрела на огонь и видела в пляшущих языках пламени другое лицо – зелёные глаза, хищную усмешку, пальцы, сжимающие её подбородок.

Рей, заметив её отсутствующий взгляд, поутих и сел рядом на корточки.

– Эй, – позвал он тихо, – ты как? Ты будто не здесь.

Кейтлин моргнула, выныривая из своих мыслей, и посмотрела на него. Простое, открытое лицо, веснушки на носу, искреннее беспокойство в глазах. Такой нормальный.

– Я в порядке, Рей, – ответила она автоматически.

– Врёшь, – констатировал он без обиды, – но ладно. Если захочешь поговорить, я... ну, я умею слушать.

Он неловко похлопал её по плечу и вернулся к костру, снова вливаясь в общий гомон.

– «Умеешь ли?» – подумала Кейтлин. Она сама не умела. Ни говорить, ни слушать. Только анализировать, просчитывать и ждать подвоха.

Феликс, словно тень, бесшумно возник рядом.

– Иди спать, – сказал он негромко, чтобы не привлекать внимания, – ты ещё не отошла.

– А ты? – спросила она, глядя на огонь.

– Я сегодня в дозоре, – он помолчал, а потом добавил чуть тише, – если что–то понадобится зови.

Кейтлин подняла на него глаза. В его взгляде была какая–то глухая, преданная тоска. Он смотрел на неё, как смотрят на чужое, запретное, но безумно дорогое сокровище.

– Фил, – начала она, но он покачал головой.

– Не надо. Я всё знаю. Просто... будь осторожна.

Он развернулся и ушёл в темноту, растворившись в ней, как и подобает тени.

Кейтлин ещё долго сидела у костра, пока мальчишки не разбрелись по своим койкам, а огонь не превратился в тлеющие угли. Она смотрела, как красные угольки медленно сереют, покрываясь пеплом, и чувствовала, как внутри неё происходит то же самое.

***

Прошло три дня.

Три дня без Питера. Без его внезапных появлений из ниоткуда, без его рук, без его голоса, который умел быть то ледяным, то обжигающе близким. Три дня, за которые Кейтлин успела выспаться, отъесться и даже потренироваться с мальчишками до ломоты в мышцах.

Она пыталась заполнить пустоту делами. Помогала чистить оружие, сортировать припасы, учила младших обращаться с кинжалами. Рей и Туман таскали её на разведку в ближайшие окрестности, показывали тайные тропы и ловушки, расставленные по всему острову. Она учила названия растений у Динь, и фея, хоть и косилась на неё с подозрением, но объясняла терпеливо и толково.

Но стоило ей остаться одной, как тишина начинала давить на уши, а мысли возвращались к одному и тому же.

Где он? Что он делает? Думает ли о ней?

Она ненавидела себя за эти мысли. Ненавидела за то, что ловила себя на том, что прислушивается к шагам, ожидая услышать его лёгкую, хищную поступь. За то, что каждое утро, открывая глаза, первым делом искала взглядом его силуэт в дверном проёме.

Вечерами, оставаясь одна в своём домике, Кейтлин ловила себя на том, что прислушивается к ночным звукам острова, отделяя шаги от ветра, дыхание от шороха листьев. И каждый раз, убедившись, что за дверью никого нет, она чувствовала укол чего–то, чему отказывалась давать название.

На четвёртый день Кейтлин поняла, что больше не может находиться в лагере. Стены домика давили, присутствие людей раздражало, а беспокойство, которое она так старательно закапывала, рвалось наружу.

Ей нужно было пространство. Воздух. И свобода, которой у неё не было никогда, даже сейчас, когда его не было рядом.

Она вышла на поляну, где обычно тренировались мальчишки, и остановилась. В голове всплыли воспоминания о тех уроках, когда Пэн заставлял её подниматься в воздух снова и снова, несмотря на страх, срывы и падения. Тогда это казалось пыткой. Сейчас единственным способом почувствовать себя живой.

Кейтлин закрыла глаза и потянулась внутрь себя, к той тёмной, пульсирующей силе, что дремала под кожей. Она больше не боялась её. Не пыталась заглушить. Тьма отозвалась сразу, нетерпеливо, жадно, будто только и ждала, когда её позовут.

Глубокий вдох, и крылья, тонкие, переливающиеся, сотканные из той самой тьмы, что жила под кожей, рванулись из лопаток, раскрываясь с тихим, шелестящим звуком. Кейтлин всё ещё помнила, как впервые это случилось: боль, страх, его холодный, оценивающий взгляд рядом. Сейчас боли не было. Было только нетерпение.

Она оттолкнулась от земли и взмыла вверх.

Ветер ударил в лицо, рванул волосы, заставил щуриться, и Кейтлин засмеялась, впервые за последние дни громко, отчаянно, сбрасывая с плеч груз накопившихся мыслей. Крылья несли легко, послушно.

Она описала круг в воздухе, проверяя границы, и тьма послушно подхватила, удерживая, направляя. Кейтлин полетела вдоль береговой линии, оставляя за спиной крики чаек и шум прибоя. Свобода пьянила.

Она не знала, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, часы. Но когда силы начали иссякать, а мышцы просить отдыха, она плавно, почти невесомо, опустилась на вершину утёса, сложила крылья за спиной и замерла, глядя на горизонт.

Впервые за долгое время в груди было пусто и спокойно. Ни страха, ни гнева, ни этого липкого, сладкого томления, которое оставлял после себя Питер. Только ветер, шум моря и ровный стук сердца.

Дни тянулись лениво. С момента ухода Пэна прошло больше недели. Тишина стала привычной. Кейтлин больше не ждала его появления. Она просыпалась, завтракала, проводила время с мальчишками, с Динь и Филом. Мысли о Питере стали фоновым шумом, который она научилась игнорировать. Она почти убедила себя, что ей всё равно.

***

– Ты снова не спишь, – в один из вечеров Рей возник на пороге с двумя мисками дымящегося варева.

Кейтлин, сидевшая на крыльце, даже не обернулась.

– А ты снова лезешь не в своё дело.

– Я несу ужин, – он плюхнулся рядом, сунул ей в руки миску, – Феликс сказал, что ты опять пропустила трапезу. А Динь ругается, что еда пропадает.

Она молча взяла миску, чувствуя тепло, пробивающееся сквозь вечернюю прохладу.

Рей жевал, болтая ногами.

– Знаешь, – начал он с набитым ртом, – когда Пэн уходит надолго, все немного... сами не свои. Это нормально.

– Я не «сама не своя», – отрезала Кейтлин.

– Ага, – кивнул Рей с нарочитой серьёзностью, – конечно. Ты просто сидишь тут и смотришь в одну точку. Очень «своя».

Она хотела огрызнуться, но не нашлась с ответом.

Рей вздохнул, отставил пустую миску и посмотрел на неё уже без обычной дурашливости.

– Слушай, я не лезу, правда. Но если тебе станет легче... он всегда возвращается. Пэн всегда возвращается. Это его остров, помнишь? Он просто не сможет находиться где–то еще.

– Я не жду его, – голос Кейтлин прозвучал слишком резко, слишком защитно.

– Я и не говорю, что ждёшь, – легко согласился Рей, – я просто... к слову.

Он поднялся, хлопнул её по плечу и ушёл в темноту, насвистывая какую–то незамысловатую мелодию.

***

Она начала летать чаще.

Каждый вечер, когда лагерь затихал, а последние угли костра догорали, Кейтлин уходила к обрыву. Там, где никто не мог её видеть.

Крылья раскрывались легче с каждым разом. Тело запоминало движения, перестало сопротивляться. Она взмывала в ночное небо и парила над островом, чувствуя, как ветер выдувает из головы всё лишнее, оставляя только чистое, живое ощущение полёта.

***

На двенадцатый день Феликс поймал её у водопада.

Он вышел на тропу и встал, преграждая путь. Кейтлин, мокрая после купания, с волосами, прилипшими к лицу, замерла, глядя на него с вызовом.

– Ты следишь за мной?

– Я беспокоюсь, – поправил он.

– Разница невелика.

Феликс вздохнул. В свете заходящего солнца его лицо казалось старше, жёстче, но глаза выдавали то, что он так старательно прятал за маской капитана.

– Ты летаешь по ночам, – сказал он негромко, – одна. В темноте. Если что–то случится...

– Я справлюсь.

– Справишься? – Феликс шагнул ближе, – ты даже не представляешь, что водится в этих лесах ночью.

– Это должно меня напугать?

– Как минимум заставить задуматься.

Кейтлин закатила глаза.

– Я только и делаю, что думаю, Фил. Думаю здесь, думаю в лагере, думаю во сне. Может, полёт единственное, что помогает мне не думать.

Она шагнула было мимо него, но Феликс мягко, но настойчиво взял её под руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее локтя. Горячие, живые.

– Я не затем пришёл.

Кейтлин повернулась к нему. В сумерках его лицо казалось спокойным, но в глазах пряталось что–то, чему она не находила названия.

– Ты правда следишь за мной? – спросила она тише.

– Нет, – Феликс качнул головой, – просто знаю, где ты обычно бываешь. Остров меньше чем кажется.

– А если я не хочу, чтобы знал?

– Тогда я не буду знать, – просто ответил он.

Кейтлин опустила голову и помолчала несколько секунд.

– Я пойду в лагерь, – сказала она, – скоро стемнеет.

Феликс кивнул, пропуская её вперёд.

Кейтлин сама просила свободы. Требовала, чтобы её оставили в покое, не следили, не решали за неё. А теперь, когда это случилось, она обнаружила, что свобода это не отсутствие цепей. Это отсутствие ориентиров. Когда не на кого злиться, некому доказывать, некого бояться, остаёшься только ты и та пустота, которую он вырезал в тебе за эти недели.

В лагере было тихо. Костёр почти догорел, мальчишки разбрелись. Рей, завидев её, махнул рукой, но, перехватив взгляд Феликса, лишь коротко кивнул и нырнул обратно в тень.

Ночь обняла лагерь плотным, тёплым одеялом. Где-то кричали ночные птицы, шумел прибой, пахло сыростью и дымом. Кейтлин сидела неподвижно на пороге дома, глядя в чёрное небо, усеянное крупными, немигающими звёздами. Она думала о том, что он сказал про остров и про то, что она — его. О том, что она ненавидит его так сильно, что эта ненависть стала чем-то большим, чем просто чувством. Она въелась в кости, смешалась с кровью, стала частью её. А потом мысли кончились. Осталась только усталость. Та самая, глубинная, когда тело и разум просто отключаются, не в силах больше переваривать реальность.

Кейтлин заставила себя встать, зайти внутрь, рухнуть на кровать, даже не раздеваясь. Сознание провалилось в темноту мгновенно, без сновидений, без облегчения — как камень в омут.

Она не слышала, как тянулись часы. Как ночь достигла своей самой чёрной, самой глубокой точки и начала медленно отступать перед рассветом. Как изменилось давление воздуха задолго до того, как нечто чужое, властное, хищное переступило незримую границу лагеря.

Он вошёл, когда серая предрассветная мгла только начала наползать на лагерь, стирая границы между предметами и делая мир зыбким, нереальным. Никто не заметил его появления. Он был тенью среди теней, движением воздуха, которое можно было принять за порыв ветра. Питер бесшумно скользнул в дверной проём её домика и замер, прислонившись плечом к косяку.

Кейтлин спала, раскинувшись на кровати, одеяло сбилось к ногам. Волосы разметались по подушке тёмным веером, одна прядь упала на лицо, касаясь губ. Длинные ресницы темнели на бледной коже.

Питер смотрел и чувствовал, как внутри него что–то неуловимо меняется. За эти дни, что он провёл вдали от острова, добывая то, что, как он считал, было необходимо для её безопасности, её образ не выходил у него из головы. Зелёные глаза, что смотрят с вызовом. Горькая усмешка. Дрожь, которую она не могла скрыть под его пальцами. И эта проклятая метка на плече, которую он оставил в приступе ревности.

Он думал о ней постоянно. И сейчас, глядя на неё спящую, беззащитную, он впервые позволил себе эту мысль без обычного цинизма: она красива. Не той кукольной, открыточной красотой, которой он был сыт по горло. Другой. Опасной. Настоящей. Красотой, которая въедается под кожу и остаётся там, отравляя кровь.

Он бесшумно пересек комнату и опустился на край кровати. Пружины не скрипнули под его весом. Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица, заправив за ухо. Кожа её была тёплой, бархатистой. Палец сам собой скользнул по скуле, очертил линию подбородка.

Она вздохнула во сне и чуть повернула голову, прижимаясь теплой щекой к его ладони.

Питер замер, глядя на неё. Чувство было странным, почти чуждым. Реальность происходящего кольнула его острым, неприятным холодком. Румпельштильцхен был слишком близко, и Кейтлин, с её пробуждающейся тьмой, была для него идеальной добычей. Питер знал цену сделкам Тёмного мага. И не мог допустить, чтобы она стала очередной монетой в его коллекции.

Он должен был её обезопасить. Ограничить. Не дать её магии, этой тёмной, манящей силе, стать мостом для нового вторжения. То, что он принёс, было не просто артефактом. Это было его право. Его контроль. Его гарантия того, что она останется здесь, с ним. Метка на плече была заявлением. Это станет цепью.

Кейтлин пошевелилась. Ресницы дрогнули. Питер не убрал руку. Он ждал.

Она открыла глаза не сразу. Сначала просто ощутила присутствие. Тёплую тяжесть на краю кровати, изменившееся давление воздуха, запах знакомый до одури, въевшийся в память. Запах сосны, дикой магии и чего–то ещё, острого, что принадлежало только ему.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто–часто, где–то в горле. Она медленно повернула голову.

Он сидел рядом. Его лицо было в тени, но зелёные глаза горели в полумраке.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Питер медленно, почти невесомо, прошел кончиками пальцев проводя по скуле, спускаясь к подбородку. Кейтлин не отстранилась. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни гнева, ни обвинения. Только то, что она так долго прятала даже от себя.

Он наклонился и поцеловал её.

Его губы двигались по её губам медленно, тягуче, смакуя, будто он пробовал её на вкус после долгой разлуки и не мог насытиться, словно бы каждое мгновение без нее было потрачено впустую. Язык скользнул внутрь, встречая её язык, и Кейтлин задохнулась от ощущений, нахлынувших слишком сильно, слишком остро.

Она ответила сразу. Без колебаний, без борьбы с собой. Её руки сами потянулись к нему, пальцы впились в ткань его рубахи на плечах, притягивая ближе, ещё ближе. Запах ударил в голову, лишая остатков рассудка.

Её губы мягкие, податливые, отвечали ему так жадно, что у него перехватило дыхание. Питер забыл, зачем пришёл. Забыл об артефакте, о Тёмном маге, о днях, проведённых вдали. Осталась только она. Только это.

Его руки двигались сами собой, одна скользнула в её волосы, зарываясь в них, сжимая на затылке, другая легла на талию, притягивая ближе, стирая последние сантиметры между ними. Он целовал её, теряя контроль с каждой секундой, и это было слаще всего, что он пробовал в жизни.

Он чувствовал, как её пальцы впиваются в его плечи, как она прижимается к нему, отвечает с той же отчаянной потребностью. Воздух вокруг них накалился, стал плотным, почти осязаемым. Питер слышал её дыхание, сбившееся, частое, чувствовал, как бьётся её пульс под его пальцами на шее.

Он хотел её. Так, как не хотел ничего и никогда. И это желание выжигало всё остальное, оставляя только голый инстинкт быть ближе, ещё ближе, стать одним целым. Внутри разливалось горячее марево, в котором тонули мысли, тонула воля, тонуло всё, кроме нее. И она таяла. Растворялась в нём. И не хотела останавливаться.

И в этот самый момент, на пике этого сладкого забвения, когда она была полностью его, без остатка, она почувствовала холод.

Металл сомкнулся вокруг её костей с тихим щелчком. Звук отрезвил его мгновенно, как пощёчина. Питер замер. Отстранился.

Кейтлин смотрела на него. Глаза её были всё ещё затуманены поцелуем, но в них уже проступало непонимание. Она перевела взгляд вниз, на свои руки.

На запястьях тускло блестели тонкие, изящные браслеты из тёмного, почти чёрного металла..

– Что... – выдохнула она.

Она почувствовала, как холод от запястий растекается по венам, ледяными нитями поднимается вверх, к локтям, к плечам, проникает в грудь, сжимая сердце. Внутри неё, там, где последние недели пульсировала тёплая, живая тьма, готовая отозваться на каждый её гнев или страх, вдруг стало пусто. Холод от браслетов ударил по силе, и та сжалась, затихла, спряталась в самый дальний уголок её существа, будто её накрыли плотным, тяжёлым одеялом.

Кейтлин физически ощутила это исчезновение. Это было похоже на то, как если бы у неё ампутировали часть тела, только боли не было. Была пустота. Звенящая, мёртвая тишина там, где всегда пульсировала жизнь. Она стала... обычной. И от этой обычности закружилась голова.

Питер видел, как меняется её лицо. Как расширяются зрачки. Как дыхание становится рваным, поверхностным. Кейтлин замерла. Её тело будто превратилось в камень. Она смотрела на свои руки, и в глазах её был ужас, какого Питер не видел никогда.

– Нет, – прошептала она одними губами.

Питер почувствовал, как внутри него что–то оборвалось. Он знал, что браслеты блокируют магию. Но он не ожидал, что это будет выглядеть... так. Будто из неё вынули душу.

Кейтлин подняла руки, разглядывая браслеты. Пальцы её дрожали. Она провела по металлу кончиками пальцев, и он увидел, как по её лицу пробежала судорога. Она пыталась позвать свою тьму, он знал это. И не находила ответа.

– Ты забрал её, – сказала она, голос звучал глухо, неживым, – её нет. Совсем.

– Я забрал у мага возможность использовать тебя. И это временно, – ответил он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел, – пока ты не обретешь над собой полный контроль.

– Ты не имел права, – она подняла на него глаза, – это мое. Моя сила. Моя жизнь.

– Твоя жизнь принадлежит мне, – отрезал он, – с той минуты, как ты ступила на этот остров.

Жестокость в его голосе была нарочитой, грубой. Он злился. На неё? На себя? На ситуацию, в которой оказался? Он и сам не знал. Но злость клокотала внутри, требуя выхода. Она смотрела на него так, будто он стал монстром. А он сделал то, что считал должным.

– Я не просила тебя защищать меня такой ценой, – тихо сказала Кейтлин.

– А я не спрашивал.

– Я не собиралась к нему, – сказала она, не глядя на него, – ты должен был это знать. Должен был поверить.

Питер молчал. Слова застряли в горле.

– Но ты не поверил.

Она медленно повернулась к нему. В глазах её больше не было боли. Только пустота.

– Я ненавижу тебя, Питер Пэн. За это, – каждое слово падало отдельно, тяжело, как камень в воду.

Питер едва не вздрогнул. Она уже говорила это раньше, но то говорили эмоции, чувства. Сейчас ее голос сочился самой чистой, искренней ненавистью, исходящей из разума, осознанной и почти осязаемой.

Питер шагнул к ней. Резко. Быстро. Оказался вплотную, нависая, заставляя запрокинуть голову.

– Ненавидь, – прошипел он, – ненавидь сколько влезет. Это ничего не изменит. Ты здесь. Ты моя. И ты будешь в безопасности, даже если мне придётся приковать тебя к этой кровати. Ты думаешь, мне нравится это делать? – его голос упал до шёпота, – думаешь, я получаю удовольствие, глядя, как ты смотришь на меня волком? Мне плевать, что ты чувствуешь, Джонс, всегда было и будет. Я буду делать только то, что считаю необходимым, и я не собираюсь считаться с мнением кого бы то ни было.

Он отступил её так же резко, как подошел. Развернулся и пошёл к двери.

У порога он остановился. Не оборачиваясь, бросил:

– Браслеты не снимаются. Даже не пытайся. Чем больше будешь дёргаться, тем сильнее они будут давить. Усвой это.

Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком.