Глава 22
Тишина в студии после ухода Сынмина была уже не пугающей, а умиротворяющей. Чанбин, немного помолчав, потянулся и громко хрустнул костяшками пальцев.
— Ладно, художник, — бодро произнес он. — Ты только из больницы, а я вот проголодался, как волк. А ты, наверное, вообще забыл, что такое нормальная еда. Покажу тебе кулинарное искусство простого человека.
Хёнджин, все еще сидевший на диване с коробкой карандашей в руках, смотрел на него с легким недоумением.
—Ты умеешь готовить?
—А то! — Чанбин уже рылся в холодильнике, выискивая что-нибудь съедобное. — Когда ты живешь один и качаешь мышцы, готовить учишься по необходимости. Иначе сдохнешь с голоду или разоришься на доставке.
Хёнджин наблюдал, как этот мощный человек с легкостью жонглирует кастрюлями, нарезает овощи большим, не по-домашнему острым ножом и что-то энергично взбивает в миске. Это было гипнотизирующее зрелище — грубая сила, направленная на создание чего-то простого и нужного. Вскоре по квартире поплыл аромат жареного риса с овощами и курицей — простой, сытной еды, пахнущей жизнью.
— Вот, пробуй, — Чанбин поставил перед Хёнджином тарелку с дымящимся содержимым. — Без изысков, зато честно.
Хёнджин взял ложку. Еда была горячей, немного острой и невероятно вкусной. После больничных пюре и пресных бульонов это было как глоток свободы. Он ел медленно, смакуя каждый кусок, и чувствовал, как тепло разливается по его телу, согревая изнутри.
— Спасибо, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Это было… прекрасно.
Чанбин сиял, как ребенок, получивший пятерку.
—Видишь? А ты сомневался. Я еще и супы варю на кости — налепишь мышц, как у меня.
Они разговаривали еще около часа. Вернее, в основном говорил Чанбин. Он рассказывал о своих подопечных в зале, о смешных случаях, о том, как пишет биты ночами. Хёнджин слушал, изредка задавая вопросы или вставляя короткие реплики. Усталость, копившаяся все это время, начала брать свое. Его веки становились тяжелыми, голова клонилась.
— Эй, да ты засыпаешь, — Чанбин понизил голос. — Ладно, война, на сегодня хватит.
Хёнджин даже не protestовал. Он просто позволил Чанбину взять себя под локоть и отвести в спальню. Тот уложил его на кровать, снял тапочки и натянул одеяло до подбородка с какой-то трогательной, грубоватой аккуратностью.
— Спи, — бросил он и вышел из комнаты.
Чанбин вернулся на кухню, тщательно вымыл всю посуду, протер стол. Потом подошел к двери в спальню и постоял там несколько минут, глядя на спящего Хёнджина. Тот спал глубоким, исцеляющим сном, его лицо на подушке было спокойным и беззащитным. Чанбин улыбнулся про себя, погасил свет в студии и нашел на столе блокнот для эскизов. Он вырвал листок и крупным, неуклюжим почерком написал свой номер телефона. Под ним он пририсовал смешного зайчика с дубинкой — как талисман из своего спортзала.
«Если что — звони. Чанбин».
Он оставил записку на самом видном месте, рядом с коробкой карандашей, и тихо вышел.
Хёнджин проснулся глубокой ночью. Лунный свет серебрил пол в студии. Он лежал, прислушиваясь к непривычной тишине — не больничной, а домашней. Его взгляд упал на стол, где белел в полумраке листок бумаги. Он подошел и поднял его. Увидев номер и забавного зайчика, Хёнджин не сдержал улыбки. Она была теплой и настоящей.
«Иногда самый прочный мост между двумя мирами строится из простой лапши и дурацкого рисунка».
---
Сынмин стоял на пороге квартиры Феликса. Тот открыл дверь, его лицо светилось от радости и облегчения. Не говоря ни слова, Сынмин шагнул внутрь, обнял его за талию и притянул к себе. Он смотрел в его глаза, и в его собственном взгляде, всегда таком guarded, теперь была лишь беззащитная нежность.
— Всё кончено, — прошептал он и наклонился, чтобы поцеловать его.
Это был не страстный, не требовательный поцелуй. Он был медленным, глубоким и бесконечно нежным. Поцелуй-обещание. Поцелуй-возвращение домой. Феликс отвечал ему с такой же нежностью, его пальцы впились в спину Сынмина, прижимая его ближе, как будто боясь, что это снова исчезнет.
---
Банчан, наконец разобравшись с делами в клубе и уладив вопросы с ремонтом машин, вернулся в свой пентхаус. Было уже за полночь, но свет в гостиной горел. Чонин, переехавший к нему уже как две недели, спал на диване, укрывшись пледом, с открытым учебником на груди.
Банчан подошел к нему, его тяжелые шаги не разбудили парня. Он смотрел на его спящее, беззаботное лицо, и что-то в его душе смягчалось. Он наклонился и осторожно поднял Чонина на руки. Тот что-то пробормотал во сне и инстинктивно обвил шею Банчана, прижимаясь к его груди.
— Всё хорошо, — тихо сказал Банчан, неся его в спальню. — Я здесь.
Он уложил Чонина в их общую постель, разбудив его.
— Чан? Ты вернулся? — прошептал Чонин, сонно протирая глаза.
—Вернулся, — Банчан лег рядом и обнял его, притягивая к себе. Его сильные руки были надежным коконом вокруг тела Чонина.
— Что случилось сегодня? — спросил Чонин, уткнувшись лицом в его шею. — Я волновался.
Банчан тяжело вздохнул и коротко, без прикрас, рассказал о аварии, о Хёнджине, о том, как Чанбин приехал к нему с едой.
— Бин? У Хёнджина? — Чонин поднял бровь. — Вот это поворот. А Сынмин?
— Сынмин все устроил. Как всегда, — в голосе Банчана прозвучала редкая нота уважения. — А потом уехал к своему Феликсу. Кажется, у всех сегодня был день… заботы о больных и раненых.
Чонин рассмеялся.
—Ну, мне с тобой повезло больше всех. Мой «больной» уже почти здоров. Спасибо, что забрал меня тогда. И сегодня… что вернулся.
Банчан в ответ лишь крепче прижал его к себе. Ему не нужны были слова. Эта тишина, это доверие, с которым Чонин отдавался ему в объятия, были для него большей наградой, чем все богатства мира. Они лежали, прижавшись друг к другу, и за окном медленно занимался новый день — день, в котором, несмотря на все прошлые бури, появлялась надежда на что-то более спокойное и настоящее.