Попаданка в его сердце

Неделя пролетела как сон наяву — странный, яркий, выхолощенный от эмоций кошмар, превращающийся в рутину. Оформление бумаг, визиты к юристам, подписание документов, в которых она фигурировала как «невеста» и «бенефициар». Маркус — нет, Каэль, он навсегда останется для неё Каэлем, даже в этой человеческой шкуре — управлял всем с холодной, безошибочной эффективностью. Он был одновременно женихом и режиссёром этого спектакля.

День свадьбы настал. Церемония была, как он и обещал, скромной — если считать скромным аренду целого этажа в самом дорогом отеле Парижа с видом на Эйфелеву башню. Гостей — человек двадцать, не больше. Деловые партнёры Маркуса с каменными лицами и их ухоженными, безучастными жёнами. Несколько человек, в которых Элиза с первого взгляда узнала таких же, как Лера, — телохранителей, помощников, «специалистов» с пустыми глазами. И мать.

Мать Элизы сияла. Она была одета в новое, дорогое платье, купленное, конечно, за счёт «жениха». На её лице сияло выражение глубокого, почти торжествующего удовлетворения. В её глазах Элиза наконец-то сделала что-то правильное. Не книги, не унылое существование, а блестящая партия. Её дочь выходила замуж за богатого, влиятельного, красивого мужчину. Все её мечты о «нормальности» для дочери сбылись с лихвой. Она не видела, не могла видеть тени за его безупречными манерами, холод в глубине его карих глаз, тяжесть змеиного кольца на пальце дочери.

«Моя мать смотрела на меня, сияя, и в её взгляде была вся жизнь, которую она для меня желала — безопасная, обеспеченная, респектабельная. Она видела финальную сцену в мелодраме о Золушке. Она не знала, что выходила замуж не Золушка, а принесённая в жертву дева, и что её принц был драконом, лишь натянувшим на себя человеческий облик».

А Элиза… Элиза смотрела на своё отражение в огромном зеркале гримёрки. На ней было платье. Не воздушное, не невесомое. Это было произведение искусства из тяжёлого шёлкового атласа и кружева ручной работы цвета слоновой кости. Платье было облегающим до колен, а затем раскрывалось в пышный, но строгий шлейф. И по всему этому белизну, как капли крови или лепестки проклятых роз, были рассыпаны вышитые шёлком алые розы. От самых плеч, по рукавам, по корсету, рассыпаясь на юбке. Это был наряд королевы и жрицы одновременно. Красивый. Пугающий. Идеально ей подходящий.

Её волосы, вымытые и ухоженные дорогими средствами, были заплетены в сложнейшую корону из кос, в которую были вплетены жемчужины и тонкие золотые нити. В ушах сверкали серьги с такими же тёмно-зелёными камнями, как в кольце. На шее — тонкая, но невероятно дорогая золотая цепь. Она была прекрасна. И абсолютно чужая самой себе.

Дверь открылась, и вошла Лера. Она была в элегантном костюмном платье графитового цвета, её светлые волосы гладко зачёсаны назад.
—Время, — сказала она просто. И затем, неожиданно, её лицо смягчилось на долю секунды. — Вы выглядите… соответствующе. Он будет доволен.

— А ты, Лера, — тихо спросила Элиза, не оборачиваясь, — ты рада? Что всё так… устроилось?

Лера задумалась на мгновение, её взгляд стал острым, аналитическим.
—Я рада, что хаос обрёл форму. Что он стал спокойнее. Предсказуемее. И что у вас теперь есть шанс построить что-то… своё. Без постоянного страха быть раздавленными его же собственной яростью или интригами Совета. Да, — она кивнула, — в этом есть своя логика. И своя… красота.

«Она говорила не о любви или счастье, а о логике и предсказуемости. Её радость была радостью солдата, увидевшего, что его нестабильный, гениальный командир наконец-то обрёл якорь. И в этом была своя, странная правда — я была его якорем, его болезнью, его проклятием и, возможно, его единственным шансом на некое подобие мира».

Церемония была короткой, светской, безличной. Элиза отвечала «да» нужным тоном. Каэль — Маркус — произносил клятвы голосом, полным уверенности и собственности. Он надел ей на палец обручальное кольцо — простое платиновое, поверх того, чёрного, с змеёй. Два обруча. Два мира. Одно заточение.

Банкет прошёл в сдержанной, деловой атмосфере. Музыка, шампанское, изысканная еда. Мать плакала счастливыми слезами и принимала поздравления. Каэль был безупречным хозяином. И только когда последний гость уехал, а они остались вдвоём в огромном, опустевшем банкетном зале, рассыпанном блёстками и лепестками роз, маска упала.

Он скинул строгий пиджак, расстегнул воротник рубашки и, взяв её за руку, повёл к столу, где громоздились конверты и коробки с подарками.
—Ну что, жена, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день прозвучала знакомая, опасная игривость, — приступим к самой важной части. Подсчёт трофеев.

Он плюхнулся на стул, потянул к себе первую пачку конвертов и вскрыл один лезвием перочинного ножа. Внутри лежала пачка купюр. Евро. Крупные купюры.
—Пять тысяч. Скучно, — прокомментировал он, откладывая конверт в сторону. — От мясного магната. У него на совести три загубленных завода и гора трупов наёмных рабочих. Его деньги пахнут кровью и формальдегидом.

Элиза, всё ещё в своём шикарном, тяжёлом платье, осторожно села рядом. Он протянул ей другой конверт.
—Вскрывай.

Она взяла. Внутри были тоже деньги, но и акции какой-то компании.
—Десять тысяч и доля в фармацевтическом холдинге, — пробормотал Каэль, взглянув. — Неплохо. Хотя акции, возможно, придётся продать — этот холдинг замешан в испытаниях на бездомных. Но деньги… деньги всегда чисты, если их отмыть достаточно тщательно.

Они продолжали вскрывать конверт за конвертом. Он комментировал каждый подарок, раскрывая грязные тайны и преступления дарителей с таким же лёгким, циничным равнодушием, с каким ребёнок комментирует игрушки. Деньги, чеки, ключи от машин («эту продадим, у неё невероятно прожорливый двигатель»), ваучеры на ювелирные изделия.

Потом перешли к коробкам. Дорогие часы, которые он тут же надел на свою тонкую, сильную кисть («неплохой механизм, можно оставить»). Ваза из хрусталя Баккара («бесполезный хлам, но красиво бьётся»). Картина современного художника («мазня психопата, но стоит бешеных денег, повесим в гостевой туалет — пусть пугает»).

Элиза, слушая его, вдруг начала смеяться. Сначала тихо, потом всё громче. Это был нервный, почти истерический смех, но в нём было и облегчение. Вся эта показная роскошь, вся эта ложь «светской жизни» разоблачалась его циничными, безжалостными репликами. Это было отвратительно, гротескно и… смешно. Невероятно смешно.

Он посмотрел на неё, и его лицо озарила настоящая, не притворная улыбка. Золотые искры в карих глазах заплясали.
—Что? Наконец-то оценила юмор ситуации? Моя жена, официально связанная с самой грязной бандой благодетелей города?

— Это же… абсурд, — выдохнула она, вытирая слёзы смеха. — Все эти люди… они думают, что ты один из них.

— А я и есть один из них, — парировал он, вскрывая последнюю коробку. В ней лежал старинный кинжал в богато украшенных ножнах. — Только честнее. Я не прикрываюсь благотворительностью и светскими раутами. Я — зло, которое они финансируют. И теперь ты — его часть.

Он вытащил кинжал, лезвие блеснуло в свете люстр.
—Вот это подарок! — его голос прозвучал с искренним восхищением. — Шестнадцатый век, клинок дамасской стали, рукоять из рога единорога… поддельного, конечно. Но оружие настоящее. Это от Люциана. Он передал через Леру. Настоящий знак уважения.

Он ловко перевернул кинжал в руке и протянул его ей, рукоятью вперёд.
—Держи. Теперь это твоё. На всякий случай.

Она взяла тяжёлый клинок. Он лежал в её руке неестественно, но уверенно. Каэль наблюдал за ней, и его взгляд стал тёплым, почти мягким.
—Ты знаешь, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — я думал о многих вариантах нашего… союза. О том, чтобы держать тебя в золотой клетке в Виридисе. О том, чтобы сделать тебя своей тенью здесь. Но это… — он обвёл рукой разбросанные конверты, подарки, пустые бокалы, — это лучше. Ты здесь, в центре моей новой империи. Ты видишь её изнанку. И ты смеёшься над ней. Ты совершенна.

Он поднялся, подошёл к ней, взял у неё из рук кинжал и положил его на стол. Потом обхватил её лицо ладонями. Его пальцы были нежными.
—Я обещал тебе настоящую сказку. Ту, где нет глупых условностей и хеппи-эндов по шаблону. Ту, где принц — чудовище, а принцесса учится быть не жертвой, а королевой. Я даю тебе её. Весь этот мир. И тот. Со всей их грязью, кровью, магией и… нашей странной, уродливой правдой.

Он поцеловал её. Это был не поцелуй собственника или стратега. Это был поцелуй соучастника. Глубокий, медленный, наполненный обещанием общей, бесконечно сложной, опасной и безумно захватывающей жизни. Она ответила ему, обвив руками его шею, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы и шрамы, скрытые под дорогой рубашкой.

Когда они разомкнули губы, он прижал её лоб к своему.
—Завтра мы уезжаем, — прошептал он. — Не в свадебное путешествие. В Виридис. Ненадолго. Тебе нужно увидеть его снова. Уже не как пленница. Как моя жена. Как будущая мать наследника, если это случится. Или просто как та, кто имеет право ходить по его залам, не опуская глаз.

Элиза кивнула. Страх был. Но был и азарт. И предвкушение. Она смотрела на разгромленное поле «битвы» с их свадьбы, на кинжал Люциана, на тяжёлое кольцо на своём пальце. Она была замужем за змеем в человечьей коже. За владыкой двух миров. За своей самой страшной тайной и своим единственным спасением от скуки небытия.

«Мы стояли среди обёрточной бумаги и конвертов с кровавыми деньгами, и его поцелуй был печатью на нашем договоре. Не о любви в её чистом виде, а о союзе двух одиноких чудовищ, нашедших друг друга в лабиринте реальностей. Это был не конец сказки. Это было её истинное начало — тёмное, непредсказуемое и безмерно наше».

Он взял её на руки — легко, как перо, несмотря на тяжёлое платье, — и понёс из зала в их новые апартаменты, которые ждали на верхнем этаже. За окном горел огнями ночной Париж, плоский и знакомый. А где-то за гранью реальности ждали мрачные башни Чёрного дворца, запах полыни и война с Пустотой. Две жизни. Две клетки. Одна судьба.

И впервые за долгое время Элиза не хотела просыпаться. Потому что этот сон, кошмарный и прекрасный, был единственной правдой, которая у неё осталась. И она выбрала его сама.