Попаданка в его сердце

 
Тьма подземелий была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, липкой. Она заполняла лёгкие, давила на веки, шептала безумными голосами, в которых Элиза с ужасом узнавала отголоски собственных страхов. Она не знала, сколько времени провела, прижавшись к мокрой стене, замерзая и прислушиваясь к шорохам. Шорохи приближались. Иногда ей чудилось лёгкое прикосновение чего-то скользкого и холодного к щиколотке.
Она была готова сойти с ума. Или умереть. Оба варианта казались неизбежными.
Но её нашла не смерть.
Скрип тяжёлой железной двери, режущий звук по камню, и в коридор ворвался скупой луч факельного света, от которого Элиза зажмурилась в болезненной гримасе.
— Боги, что за тварь занесло в нижние ярусы? — прозвучал женский голос. Он был низким, бархатным и насквозь пропитанным скучающим презрением.
Элиза приоткрыла глаза. В проёме двери стояла женщина. Высокая, статная, в платье глубокого фиолетового цвета, которое казалось сотканным из ночного неба и звёздной пыли. Её серебристые волосы были убраны в сложную, строгую причёску, открывающую лицо неземной, ледяной красоты. Глаза — цвета воронёной стали — оценивающе скользнули по Элизе, от грязных кед до бледного, испуганного лица.
— Человечек, — констатировала женщина. — Без магического следа. Пахнешь страхом и… чернилами. Интересно.
За ней виднелись две тени в капюшонах, безликие и молчаливые.
— Уведите её и приведите в порядок, — бросила женщина через плечо, уже отворачиваясь. — Его Высочество, по своему непостижимому великодушию, постановил, что столь жалкое создание стоит испытать в услужении. Определите её в восточное крыло. В покои Наследника.
Элизу не успели выдохнуть. Руки стражей в грубых перчатках впились в её плечи, подняли и поволокли за собой. Она не сопротивлялась. У неё не было сил. Её провели через лабиринт коридоров, где вместо мха на стенах висели мрачные гобелены с изображением змей, пожирающих солнце, и погасших звёзд. Затем — вверх по бесконечной винтовой лестнице, где воздух становился чуть теплее и пахло дымом, воском и пряностями.
Её втолкнули в маленькое каменное помещение без окон, с узкой кроватью, грубым деревянным столиком и кувшином воды. Дверь захлопнулась. Через некоторое время её открыла пожилая женщина с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и молча бросила на кровать груду ткани.
— Переоденься. Грязь смыть можешь в кувшине. Через час я вернусь. Не выползла — сама виновата.
Это была одежда служанки. Простая туника из грубого серого льна, пояс-верёвка и тёмный передник. Ни обуви, ни нижнего белья. Элиза, всё ещё дрожа, скинула свою мокрую, пахнущую Парижем одежду. Джинсы и свитер показались ей сейчас артефактами из другой вселенной. Она умылась ледяной водой, стягивающей кожу, и надела служанское платье. Ткань была жёсткой и колючей.
Старуха, назвавшаяся Мартой, вернулась ровно через час. Она молча осмотрела Элизу, фыркнула и сунула ей в руки вощёную табличку с выцарапанными знаками.
— Расписание. Подъём с рассветом. Уборка внешних покоев восточного крыла до третьего звона колокола. Затем — на кухню за провизией для Его Высочества. Еду в покои заносишь, но не вздумай даже смотреть в сторону личных апартаментов. Услышишь зов — являешься немедленно. Не поняла чего — молчи и делай, что скажут. Змеиное благородство терпит глупость лишь до поры.
И вот Элиза, с тряпкой и деревянным ведром, мыла холодный каменный пол в длинном, пустынном коридоре. Её руки замерзали, колени болели. Она пыталась не думать. Думать было опасно. Думать — значит вспоминать золотые глаза, полные ненависти, и осознавать, что он где-то рядом. За одной из этих мрачных, резных дверей.
Дверь в конце коридора с грохотом распахнулась.
Он выплыл оттуда, как тёмное облако. Каэль. Он был в чёрных, свободных штанах из тонкой ткани, а его мощный змеиный хвост, занимавший пол-коридора, двигался плавными, гипнотизирующими волнами. На этот раз его торс был прикрыт чёрной, распахнутой рубашкой, но это не делало его менее опасным. Его волосы, чёрные как смоль, были слегка растрёпаны. В руке он сжимал свёрток пергамента, а на его прекрасном лице застыло выражение ледяной, убийственной ярости.
Он заметил её, замершую на полу с тряпкой в руке. Его золотые зрачки сузились в тонкие щёлочки.
— Ты, — произнёс он, и это слово прозвучало как приговор.
Элиза не нашлась что ответить. Она просто смотрела на него, загипнотизированная страхом и тем странным, постыдным трепетом, который она всегда чувствовала, глядя на его иллюстрацию.
Он скользнул к ней, остановившись так близко, что кончик его хвоста почти касался её коленей. Он бросил взгляд на ведро с грязной водой, на её покрасневшие от холода руки.
— Мой пол чист, — прошипел он. — А вот мой хвост… запачкан дорожной пылью и глупостью придворных. Ты моешь полы? Отлично. С этого и начнёшь искупление.
Он резким движением вытянул перед собой часть своего мощного хвоста, покрытую тонким слоем сероватой пыли.
—Мой. Всю. Каждую чешуйку. Чтобы блестела. Если останется хотя бы одно пятно, я соскребу его… с твоей кожи. Ведро с чистой водой и мягкие тряпицы принесёшь из моей ванной комнаты. Сейчас.
Его тон не оставлял пространства для вопросов. Элиза, подчиняясь животному инстинкту выживания, вскочила на ноги и почти побежала в ту дверь, из которой он вышел. Это были его личные покои. Огромный кабинет с тёмным деревом, заваленный книгами, свитками и странными алхимическими приборами. Запах здесь был ещё сильнее: старые фолианты, металл, мирра и его собственный, неповторимый шлейф — холодный, с горьковатыми нотами.
Она нашла небольшую боковую дверь, ведущую в ванную комнату, высеченную из чёрного мрамора. В центре стояла огромная купель, но её сейчас не занимали. Она схватила пустое медное ведро и несколько кусков невероятно мягкой, почти шёлковой ткани, висевших на стойке, налила воды из крана с горячей водой (и этот факт — горячая вода в таком месте — на мгновение выбил её из колеи) и потащила всё обратно.
Он ждал, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Его хвост лежал посреди коридора, как огромная, тёмно-изумрудная змея.
— Начинай, — приказал он.
Элиза опустилась на колени. Вода в ведре была чистой и тёплой. Она окунула тряпку, отжала и, затаив дыхание, прикоснулась к чешуйчатой поверхности.
Кожа под чешуёй была тёплой, почти горячей, и неожиданно упругой. Сами чешуйки — гладкими, как отполированный нефрит, с едва уловимым рельефом. Она осторожно провела тряпкой, смывая пыль. Он не двигался, но всё его тело было напряжено, как тетива лука. Она чувствовала, как под её пальцами, через ткань, играют мощные мускулы.
Работа была гипнотической, почти медитативной. Страх постепенно отступал, уступая место странной сосредоточенности. Она мыла аккуратно, методично, участок за участком, продвигаясь от более узкого кончика к основанию, где хвост соединялся с человеческим торсом. Она чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый и неотрывный.
— Откуда ты? — вдруг спросил он, и его голос прозвучал тише, но не мягче.
— Я… уже говорила. Из другого мира, — пробормотала она, не поднимая головы.
— Мира, где я — вымысел. Где моя боль — развлечение, — он закончил за неё. Его хвост дёрнулся под её руками, заставляя её вздрогнуть. — Продолжай.
Когда она закончила, его хвост действительно блестел, отливая тёмным малахитовым светом. Она отодвинула ведро и подняла на него глаза.
Он смотрел на неё. Ярость в его глазах поутихла, сменившись чем-то более сложным, более опасным — изучающим любопытством.
— Неплохо, — процедил он. — Для читательницы, у которой руки должны быть привычны лишь к перелистыванию страниц. Теперь можешь идти. Вечером принесешь ужин. И приготовишь мне ванну. Вода должна быть такой температуры, чтобы пар barely поднимался от поверхности. Поняла?
Элиза кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
---
Вечером, дрожа от усталости и голода, она принесла в его покои поднос с едой: простую похлёбку, чёрный хлеб, кусок сыра и кувшин вина. Он сидел в кресле у камина, читая свиток, и даже не взглянул на неё, лишь махнул рукой в сторону стола. Она поставила поднос и уже было развернулась, чтобы уйти, когда он остановил её.
— Ванна.
Она кивнула и пошла в ванную комнату. Теперь она наполняла огромную купель, регулируя краны с горячей и холодной водой, как он и велел, проверяя температуру локтем. Пар действительно barely поднимался, вода была почти обжигающе горячей, но не кипела. Она насыпала в воду ароматные соли из стоявшей рядом серебряной шкатулки — они пахли кедром и чем-то экзотическим, пряным.
— Готово, Ваше Высочество, — тихо сказала она, выйдя к нему.
Он отложил свиток и скользнул в ванную комнату. Элиза хотела удалиться, но он снова остановил её.
— Останешься. Могут понадобиться… дополнения.
Он, не глядя на неё, сбросил распахнутую рубашку на пол, затем, ловким движением ослабив застёжку на поясе, стянул штаны. Элиза резко отвернулась, чувствуя, как жаркая волна стыда и чего-то ещё заливает её лицо. Она слышала лёгкий всплеск, когда он погрузился в воду.
Тишина стояла долгая, нарушаемая лишь мягким плеском воды. Элиза стояла у стены, уставившись в мраморный пол, пытаясь думать о чём угодно, только не о том, что происходит в двух шагах от неё.
— Подойди, — раздался его голос. Он звучал расслабленно, почти сонно.
Она медленно обернулась и сделала несколько неуверенных шагов к купели. Он лежал, откинув голову на край, глаза были закрыты. Вода доходила ему до груди. Его чёрные волосы намокли и прилипли к скулам и шее. В полумраке комнаты, при свете магических светильников, он выглядел… божественно. И абсолютно смертоносно.
— Ты мыла мой хвост, — произнёс он, не открывая глаз. — А теперь… помой меня.
Элиза замерла. Это было уже за гранью.
— Я… не могу…
— Можешь, — он открыл глаза. Золото в них казалось расплавленным в свете ламп. — Ты же хотела быть ближе к своей сказке, не так ли? Хотела почувствовать её кожей. Вот твой шанс, пападанка. Исполни свою постыдную мечту.
Его слова жгли, как раскалённые иглы. Она сделала шаг, ещё один. Её пальцы дрожали, когда она взяла с края купели кусок мыла из чёрного, ароматного материала и мягкую губку. Она заставила себя смотреть только на его плечо. Плечо, покрытое каплями воды, с тонкими шрамами и чёрными татуировками в виде змеиной чешуи.
Она коснулась его кожи губкой.
Он был обжигающе горячим. Гораздо горячее воды. Мускулы под кожей напряглись, как у хищника, почуявшего добычу. Она осторожно, механически стала водить губкой по его плечу, затем по ключице. Дыхание у неё перехватило. Это было безумие. Унижение. И что-то невыразимо порочное, от чего в низу живота зажёгся тлеющий уголёк стыдного возбуждения.
Внезапно его рука — быстрая, как удар кобры — схватила её за запястье. Он потянул её так резко, что она вскрикнула, потеряла равновесие и с оглушительным всплеском полетела в воду, прямо на него.
Вода хлынула в нос, в рот. Она захлебнулась, отчаянно забилась, пытаясь встать, но он держал её, прижимая к своему горячему, мокрому телу. Его хвост обвил её ноги под водой, сковывая движение. Его лицо было в сантиметрах от её.
— Вот так лучше, — прошипел он, и его губы почти коснулись её уха. Дыхание было горячим, влажным. — Ты пахнешь теперь не чернилами. Ты пахнешь мной. Моей водой. Моей баней. Моим… гневом.
Одна его рука всё ещё сжимала её запястье, другая обхватила её за талию, прижимая так плотно, что она чувствовала каждый мускул его торса. Элиза задыхалась, её мокрое платье прилипло к коже, обнажая каждую кривую. Она пыталась оттолкнуться, но была бессильна.
— Ты читала, как я ласкал других? — его губы скользнули по её мокрой щеке к углу рта. — Как целовал? Ты представляла это? Ночью, в своей кроватке, в своём безопасном, скучном мире?
— Нет… — вырвалось у неё, но это была ложь, и он это знал.
— Врёшь, — он прошипел прямо в её губы. — Ты представляла. И знаешь что? Ты даже отдалённо не представляешь, на что я способен. Я не романтический герой из твоего фолианта. Я — зверь. И я играю со своей добычей, прежде чем разорвать.
Его губы обошли её рот, спустились по линии челюсти к шее. Он не целовал её. Он вдыхал её запах, касался кожей, как змея языком. Потом его рот нашёл впадину у ключицы, то самое место, где начинался вырез её мокрого платья.
И там он приложился губами. Не поцелуй. Скорее, укус без зубов — влажный, горячий, продолжительный. Элиза вздрогнула всем телом, из горла вырвался стон — не то протеста, не то чего-то иного. Его язык провёл по тому месту, оставляя огненный след.
— Ты вкуснее, чем я думал, — пробормотал он её в кожу, и его рука на талии скользнула ниже, прижимая её ещё ближе, так что она ощутила твёрдый, горячий контур его тела под водой. — Сладкий, дрожащий, настоящий страх… и что-то ещё. Искру. Ты возбуждена, читательница? От моего прикосновения? От того, что твой вымышленный монстр держит тебя в своей ванне?
Он откинул голову, чтобы посмотреть ей в лицо. Его глаза пылали. В них уже не было чистой ненависти. Там было что-то дикое, голодное, первобытное — смесь ярости, любопытства и необузданного, извращённого влечения.
— Я сломаю тебя, — пообещал он хриплым шёпотом. — Не быстро. Медленно. Сначала твоё высокомерие, потом твои иллюзии, а потом… может быть, твоё тело. И ты будешь молить меня не останавливаться.
Он резко разжал объятия и оттолкнул её от себя. Элиза, шатаясь, выбралась из купели, с трудом удерживаясь на ногах. Вода с неё лилась потоками, платье стало прозрачным. Она стояла, дрожа от холода, шока и невыносимого, всепоглощающего смятения чувств.
Он снова откинулся в воде, закрыл глаза, как будто ничего и не произошло.
—Убирайся. И смени эту тряпку. Завтра твои обязанности начнутся с рассветом. Ты будешь чистить мои клинки. Каждый. Пока не сможешь видеть в них своё отражение без дрожи.
Элиза, не помня себя, выбежала из ванной, из его покоев, в холодный коридор. Сердце бешено колотилось, а место, куда он прикоснулся губами, пылало, будто отмеченное клеймом. Стыд, унижение, животный страх — всё это смешалось внутри в ядовитый коктейль. Но сквозь весь этот хаос пробивалась одна чёткая, пугающая мысль: Он был прав. Я дрожала не только от страха.
И где-то в глубине, в самом тёмном уголке её души, что-то проснулось и потянулось навстречу этой тьме.
---
«Он называл это местью. Касался меня, как ненавидящий. Но в тишине между его угрозами я слышала иное — голод одинокого зверя, который наконец учуял кровь себе подобного». — Из дневника Элизы.