Попаданка в его сердце

 
Ночь была не сном, а долгим падением в колодец из собственных мыслей. Элиза лежала на жёсткой койке, уставившись в потолок, где тени от единственной свечи плясали безумные, рваные танцы. Слова Астрид Валькур кружились в голове, как ядовитые осы, жаля снова и снова. Наложница. Сосуд. Роди ему сына. Тело, которое и так чувствовало себя чужой, предательской оболочкой после прикосновений Каэля, теперь казалось ей чужим вдвойне. Оно превращалось в территорию, поле битвы, предмет холодного политического расчёта.
Она пыталась думать о Париже. О запахе дождя на булыжниках, о тёплом свете в окнах книжной лавки, о вкусе утреннего кофе. Но образы были блёклыми, выцветшими, как старая акварель. Реальнее были воспоминания о горячей воде, о силе, сжимавшей её запястья, о губах, обжигающих кожу у ключицы. И этот холодный, аналитический взгляд ведьмы.
Перед рассветом она встала. Тело ныло, глаза жгло, но сон бежал от неё, как от прокажённой. Она умылась ледяной водой, которая не смыла усталость, а лишь вогнала её глубже, под кожу. Надела грубую тунику, ощущая каждую её шершавую нить как упрёк.
Первым делом — клинки. Она вошла в его кабинет в предрассветных сумерках. Комната была пуста, но воздух был насыщен им — его запахом, его присутствием. На столе, на полках, в специальных стойках лежали и стояли клинки. Короткие кинжалы с рукоятями, обмотанными кожей змеи, длинные изогнутые мечи с гардами в виде змеиных голов, тонкие стилеты с лезвиями цвета воронёной стали. Каждый был безупречен, отточен до бритвенной остроты.
Элиза взяла первую попавшуюся саблю. Она была удивительно лёгкой и идеально сбалансированной в руке. На клинке отразилось её собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, сжатыми в тонкую, бескровную нить. Она взяла кусок замши и специальную масляную пасту с резким, минеральным запахом. И начала работать.
Движения были механическими. Нанести пасту, растереть её круговыми движениями, удалить излишки, отполировать до зеркального блеска. Она вглядывалась в отражение в стали. «Пока не сможешь видеть в них своё отражение без дрожи». Руки у неё не дрожали. Они были холодными и твёрдыми, как сам металл. Внутри тряслось всё, но пальцы подчинялись. Она чистила клинок за клинком, и в отполированной стали множились её бледные, безжизненные лица. Армия испуганных девушек, заточённых в оружии.
После клинков — полы. Она мыла холодный камень коридоров, и вода в ведре казалась ей гуще крови. Пыль стиралась с полок, статуэток, тяжёлых канделябров. Всё это время в ушах стоял гул пустоты, прерываемый лишь эхом приказа Астрид.
Голод подкрался незаметно, а затем впился в неё когтями. Она не ела с вечера, а физическая работа выжгла последние силы. В желудке сосало и ныло, в висках пульсировала тупая боль. Когда пришло время нести завтрак, она еле держала поднос. На нём был тяжёлый серебряный кувшин с чем-то дымящимся, тарелка с запечённой дичью, фрукты, тёмный хлеб и небольшая чаша с мёдом, густым, янтарным, невероятно пахнущим.
Она вошла в его покои. Он был уже на ногах, стоял у высокого окна, за которым клубился утренний туман. На нём были простые чёрные штаны, торс обнажён. Спина, испещрённая шрамами и татуировками, напряглась, когда он услышал её шаги.
— Ставь на стол, — прозвучало без поворота головы.
Она сделала, что велено. Руки дрожали, и чаша с мёдом едва не опрокинулась. Она судорожно поймала её, и капля мёда упала ей на палец. Липкая, сладкая, обжигающе яркая на фоне всеобщей горечи.
Он повернулся и скользнул к столу. Его глаза скользнули по подносу, по её рукам, по её лицу. Он сел, откинувшись на спинку трона, и взял кубок.
— Ты дрожишь, — заметил он, отхлебнув. — От голода или от страха?
— От голода, — честно выдохнула она, не в силах лгать.
Он на миг задержал на ней взгляд, золотые зрачки сузились. Потом кивнул на пустое пространство на полу прямо перед ним.
—Садись. На колени. И возьми эту тарелку.
Это был не вопрос. Это был испытание. Элиза медленно опустилась на холодный пол. Колени заболели мгновенно. Она взяла тяжёлую серебряную тарелку с запечённым мясом и подняла её, как дароносицу. Руки сразу же начали ныть.
Он не спеша принялся есть. Отламывал куски мяса длинными пальцами, откусывал, тщательно пережёвывая. Он ел молча, а она держала тарелку, чувствуя, как собственный голод из внутренней боли превращается в настоящее, физическое мучение. Слюна наполняла рот, желудок сжимался в болезненный комок. Запах еды был пыткой.
«Он заставлял меня держать его пищу на вытянутых руках, превращая мой голод в часть трапезы, в приправу к каждому его куску. Я кормила его своим унижением, а он насыщался им с невозмутимостью истинного гурмана».
Когда мясо было съедено, он вытер пальцы о салфетку и взял виноград. Ягоды были крупными, тёмно-фиолетовыми, с лёгким сизым налётом. Он оторвал одну, поднёс ко рту, положил на язык, не откусывая. Потом опустил руку и наклонился к ней.
— Открой рот.
Она не хотела. Всё в ней сопротивлялось. Но её тело, измученное голодом и подчинением, предало её. Губы разомкнулись сами.
Он приблизил своё лицо. Она видела каждую ресницу, каждый блик в его зрачках. Чувствовала его дыхание, с лёгким винным шлейфом. И затем его губы коснулись её губ.
Это не было поцелуем. Это был… перенос. Он открыл рот, и протолкнул виноградину ей, касаясь её языка кончиком своего. Ягода лопнула во рту, хлынув взрывной сладостью и кислинкой. Его губы были твёрдыми, влажными. Он задержался на секунду, как будто изучая ощущение, затем отстранился. На её губах осталась влага от его рта, сладость винограда и горьковатый привкус его слюны.
Она проглотила, давясь и от восторга, и от унижения.
— Ещё? — спросил он тихо, и в его голосе зазвучала новая, опасная нота. Не ярость. Любопытство. Азарт.
Она не ответила. Не могла.
Он взял другую виноградину. Но на этот раз он не положил её в рот себе. Он поднёс её к её губам, заставив её взять ягоду губами. Потом, прежде чем она успела её съесть, он снова поцеловал её, вытягивая половину ягоды назад, кусая её пополам, и снова делясь с ней уже раздавленной мякотью. Это был поцелуй уже не омовения, а обладания. Грубый, влажный, полный контроля.
Затем его рука потянулась к тарелке, которую она всё ещё держала. Он отодвинул её в сторону, не глядя. Тарелка с грохотом упала на пол, но он уже не обращал на неё внимания. Его пальцы коснулись её подбородка, заставили поднять голову выше.
— Ты голодна? — прошептал он, и его губы скользнули от её рта вниз, к челюсти, затем к тому месту на шее, где бился пульс. Он приложился к нему губами, не кусая, а как будто пробуя на вкус. — Я чувствую, как бьётся твоя кровь. Так быстро. Так… вкусно.
Его рука соскользнула с её подбородка на горло, не сжимая, а просто лежа там, тёплая и тяжёлая, напоминание об абсолютной власти. Другая рука потянулась к шнуровке её платья на груди.
— Ты сегодня кажешься… иначе, — проворчал он, его пальцы ловко развязывали узлы, которые она затягивала утром с таким трудом. — В тебе нет прежнего испуга. Есть что-то… выжженное. Что случилось, моя маленькая читательница? Кто побывал в твоей голове, пока меня не было?
Он раздвинул полы её грубой туники. Под ней не было ничего. Только её кожа, бледная, покрытая мурашками от холода и от его прикосновений. Он откинул ткань с её плеч, обнажив грудь. Воздух коснулся сосков, и они напряглись, заставив её сдержанно ахнуть.
— Ага, — он прошипел с одобрением, и его золотые глаза остановились на её обнажённой груди. — Вот она. Неприкрытая реальность. Дрожит не только от холода, я вижу.
Он наклонился, и его губы обошли сосок, скользнули по нежной коже вокруг. Оно было не поцелуем, а исследованием. Затем его язык, горячий и шершавый, лизнул напряжённый кончик. Элиза вскрикнула, её тело выгнулось вопреки её воле, потянувшись к этому мучительному, невыносимому ощущению.
— Не двигайся, — приказал он, но его голос потерял былую чёткость, стал глубже, хриплее. Он взял её сосок в рот, нежно зажав его между зубами, и принялся ласкать языком, то кружа, то надавливая.
Волна жара, острая и постыдная, ударила ей в низ живота. Она вцепилась пальцами в ткань своих же штанов, пытаясь удержаться, найти точку опоры в этом водовороте ощущений. Стыд сгорал в пламени физиологии, страх смешивался с диким, животным возбуждением.
Он перешёл ко второй груди, уделяя ей такое же пристальное, жестокое внимание. Его рука на её горле опустилась ниже, скользнула по её обнажённому бокy, касаясь каждого ребра, затем ладонь легла на её живот, чуть ниже пупка. Он был огромным и горячим.
— Ты вся дрожишь, — прошептал он ей в кожу, поднимаясь от её груди обратно к лицу. Его губы были влажными, блестящими. — Но это не дрожь страха. Это дрожь… ожидания. Тебе нравится, когда с тобой так обращаются? Когда тебя унижают и ласкают одновременно?
Он поймал её губы в новый поцелуй. На этот раз глубокий, влажный, требовательный. Его язык вторгся в её рот, заявляя права. Вкус винограда, мяса и его собственной, уникальной горечи смешался. Его рука на её животе медленно поползла вниз, к поясу её штанов.
Но в этот момент где-то в коридоре раздались шаги. Твёрдые, быстрые, не принадлежащие служанке.
Каэль замер. Вся его напряжённая, хищная грация моментально сменилась готовностью к атаке. Он резко отстранился от неё, его глаза сузились до щелочек, уловив звук. Через мгновение дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял Люциан де Рош. Генерал был в походных доспехах, с лицом, покрытым пылью и суровой решимостью. Его взгляд на миг задержался на Элизе, полураздетой, сидящей на коленях у ног Каэля, с раскрасневшимся лицом и запекшимися губами. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения, лишь холодное, быстрое оценивание, как осмотр местности перед боем.
— Ваше Высочество, — его голос был жёстким, как сталь. — На восточной границе замечено движение сил Лорда Пустоты. Разведка докладывает о подготовке к нападению на аванпосты у Мрачных руин. Требуется ваше немедленное присутствие в Военном Совете.
Всё напряжение, вся опасная, липкая атмосфера момента испарилась, сменившись другим, более привычным видом опасности. Каэль медленно, с явной неохотой, оторвал взгляд от Элизы. На его лице вновь застыла привычная маска ледяного, безразличного величия.
— Хорошо, Люциан. Я буду через мгновение.
Генерал кивнул, бросил ещё один быстрый, нечитаемый взгляд на Элизу и вышел, закрыв за собой дверь.
Каэль посмотрел на неё. Его глаза были снова пустыми, отстранёнными. Вся та дикая, интимная ярость, что кипела в них минуту назад, ушла, оставив после себя лишь холодный пепел.
— Убирайся, — сказал он тихо, но так, что по её спине пробежали мурашки. — Прибери это. — Он кивнул на упавшую тарелку и разлитый мёд. — И чтобы к моему возвращению всё здесь сияло. И ты тоже. Ты воняешь страхом и… возбуждением. Это противно.
Он развернулся и скользнул в сторону своих внутренних покоев, наверное, чтобы облачиться во что-то более подобающее для Военного Совета.
Элиза, всё ещё дрожа, с трудом поднялась с колен. Ноги онемели, подкашивались. Она потянула платье на плечи, пытаясь прикрыть наготу, которая теперь казалась ей не столько сексуальной, сколько уязвимой и грязной. Она собрала разбросанную еду, вытерла мёд с пола. Руки делали всё автоматически.
Когда она вышла в коридор, неся грязную посуду, она чувствовала, как по её внутренней стороне бедра стекает тонкая струйка её собственной влаги — физиологический ответ тела на то, что только что произошло. Ответ, который её разум отвергал с омерзением и ужасом.
Она выполнила приказ Астрид. Она не сопротивлялась. Более того, её собственное тело предало её с первой же возможности. Но глядя на удаляющуюся в темноте коридора фигуру Каэля, она поняла одну вещь. Она была не просто игрушкой или сосудом.
Она была искрой, упавшей в бочку с порохом. И теперь вопрос был не в том, взорвётся ли он, а в том, успеет ли он сжечь её дотла, прежде чем она успеет поджечь его самого.
«Он думал, что кормит меня с руки, как ручного зверька. Он не понимал, что я уже научилась отличать вкус винограда от вкусa отравы. И что голод — это не только слабость. Это ещё и то, что заставляет тебя в конце концов укусить руку, которая тебя кормит». — Из дневника Элизы.