Попаданка в его сердце

Тишина после бури была гулкой и неправдоподобной. Воздух в опочивальне был тяжёл, насыщен запахом их тел — солёным потом, слюной, чем-то сладковато-металлическим, что Элиза с ужасом опознала как запах крови и семени. Она лежала на спине, глядя в тёмный полог кровати, чувствуя, как её тело медленно приходит в себя, обнажая боль: ноющую разрывающую боль между ног, ломоту в мышцах, синяки от его хватки на бёдрах и запястьях.

Он лежал рядом, прислонившись к изголовью, его могучий хвост занимал половину ложа. Он смотрел в потолок, и его лицо, освещённое угасающим светом светильников, было абсолютно бесстрастно. Тот дикий огонь, что пылал в его глазах минуту назад, погас, оставив после себя холодный, пустой пепел. Его дыхание было ровным, почти механическим.

— Встань и уйди, — произнёс он наконец, не глядя на неё. Его голос был глухим, без интонаций, как скрип несмазанной двери.

Элиза не сразу поняла. Её мозг, ещё затуманенный адреналином, болью и странным, опустошающим послесвечением, медленно расшифровал слова.

— Что? — вырвалось у неё хриплым шёпотом.

— Я сказал, убирайся, — повторил он, и теперь в его голосе прокралась знакомая ледяная нетерпимость. Он повернул голову, и его золотые глаза, пустые и бездонные, уставились на неё. — Представление окончено. Ты выполнила свою роль. Или ты ждала нежностей, читательница? Слов любви на рассвете?

Каждый его удар был холоднее и точнее предыдущего. Она почувствовала, как внутри всё сжимается, замерзает. Её собственная нагота, только что бывшая частью какого-то дикого, священного ритуала, теперь казалась постыдной и жалкой. Она попыталась прикрыться оборванным платьем, но это было бесполезно.

— Ты… ты сказал… — она попыталась найти в памяти его слова, тот странный, срывающийся шёпот о одержимости, о том, что он хочет её.

— Я пошутил, — отрезал он, отворачиваясь и поднимаясь с ложа. Его движения были плавными, полными презрительной грации. Он прошёл к столику с кувшином воды, налил себе, выпил. — Или ты всерьёз поверила в сказку? Ты, знаток сюжетов? Я использовал тебя. Твоё тело. Твоё отчаяние. Астрид хотела наследника. Что ж, она его получит, если твоё немagическое чрево окажется способным на что-то полезное. А если нет… значит, я просто удовлетворил любопытство. Оказалось, человеческие самки ничем не отличаются от нагийских. Разве что хрупче и скучнее.

Он говорил ровным, бесстрастным тоном, разбивая в дребезги всё, что случилось между ними. Элиза сидела на кровати, и её тело начало дрожать — мелкой, неконтролируемой дрожью унижения и ярости. Слёз не было. Было ощущение, будто её изнутри выскребли дочиста раскалённой ложкой.

— Вон, — кивнул он в сторону двери, даже не удостоив её взглядом. — У тебя есть обязанности. И не вздумай хныкать и рассказывать кому-либо о нашей… договорённости. Это останется между нами, Астрид и, возможно, придворным лекарем, который будет проверять твой живот на предмет плода. А теперь исчезни. Ты мне надоела.

Элиза сползла с кровати. Ноги едва держали её. Она подобрала с пола клочья своего платья, бессмысленно пытаясь прикрыться. По коже внутренней стороны бёдер стекали струйки — смесь её собственных выделений, его семени и крови. Она чувствовала, как эта влага холоднеет на её коже. Не глядя на него, она пошла к двери. Каждый шаг отзывался болью.

«Он вытолкнул меня из своей постели, как выносят ночной горшок. Я была нужна, пока длился порыв, пока плоть была горяча. А потом наступило утро его истинной сути — холодной, расчётливой и бездушной. Он посадил семя сомнения в моё чрево, и оно взошло мгновенно, горьким плодом ненависти к самой себе».

В коридоре было пусто и холодно. Свет факелов мерцал, отбрасывая пляшущие тени. Она шла, спотыкаясь, прижимая к себе лохмотья ткани. Ей нужно было добраться до своей каморки, укрыться, исчезнуть. Но судьба, казалось, решила добить её окончательно.

Из полумрака бокового проёма материализовалась фигура. Изольда Люмьер. Она стояла, прислонившись к стене, словно ждала. Её аметистовый глаз скользнул по Элизе с ног до головы, задержался на дрожащих руках, вцепившихся в тряпьё, на бледном, застывшем лице, на спутанных волосах.

— О-хо, — протянула Изольда без тени улыбки. Её голос был тихим, как шорох крыс за панелью. — Похоже, наша мышка попала в капкан. И капкан хорошо поработал.

Элиза попыталась пройти мимо, не реагируя, но Изольда легким движением преградила ей путь.
—Нет-нет, милая. В таком виде тебя встретят только насмешки или новые «приглашения». Пойдём со мной.

Она снова взяла Элизу за локоть, но на этот раз её хватка была не столько сильной, сколько неумолимой. Она повела её не в свои покои, а дальше по коридору, вниз по узкой служебной лестнице, в часть дворца, где, судя по запаху влажного камня и трав, находились бани.

Они вошли в небольшое, приватное помещение для омовений, очевидно, предназначенное для важных особ. Здесь был небольшой бассейн, выдолбленный в камне, наполненный тёплой, пахнущей серой водой. По стенам висели мягкие полотенца, лежали куски ароматного мыла и губки.

— Раздевайся, — приказала Изольда, запирая дверь на засов.

— Я… я могу сама, — попыталась возразить Элиза, её голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Суди по тому, как ты держишься на ногах, — невозмутимо парировала Изольда. — Раздевайся. Или я сделаю это за тебя. Мне не впервой.

Стыд и отчаяние парализовали волю. Элиза, не глядя на шпионку, отпустила лохмотья платья. Оно упало на каменный пол мокрым, грязным комком. Она стояла перед Изольдой совершенно нагая, во всей своей уязвимости и свежей, неприкрытой боли.

Изольда не сказала ни слова. Она подошла и медленно, как искусный следователь, осмотрела её. Её проницательный взгляд скользил по синякам на запястьях — отпечаткам его пальцев. По тёмным пятнам на бёдрах — следам его хватки. Он задержался на царапинах на её плечах и спине, оставленных, вероятно, его ногтями или чешуёй. И наконец, опустился туда, где внутренняя сторона её бедер была испачкана засохшими и свежими следами их соития — сгустками семени, подсохшей кровью, влажностью её тела.

— Так, — тихо произнесла Изольда. Её лицо оставалось непроницаемым, но в единственном видимом глазу вспыхнула холодная, ясная искра понимания. — Он не просто поиграл. Он вошёл по-настоящему. И довольно… основательно.

Она не стала задавать вопросов. Она всё поняла и без них. Вздохнув, она повернулась, намочила в тёплой воде большую мягкую губку и подошла к Элизе.

— Стой смирно.

Изольда начала смывать с неё следы. Сначала с лица, с шеи, осторожно проводя губкой по синяку у ключицы. Её движения были удивительно профессиональными, даже отстранёнными, как у лекаря. Она промыла её плечи, спину, грудь. Вода окрашивалась в розоватый цвет. Потом она опустилась на колени перед Элизой.

Элиза зажмурилась, когда тёплая, мокрая губка коснулась самой сокровенной, самой повреждённой части её тела. Изольда действовала без смущения, но и без жестокости. Она аккуратно, тщательно смывала липкие, засохшие следы с её лобковых волос, с внутренней стороны бёдер. Каждое прикосновение к воспалённым, порванным тканям заставляло Элиза вздрагивать.

— Глубоко, — констатировала Изольда без эмоций, оценивая повреждения. — Он не был нежен. Но ничего смертельного. Заживёт. Если, конечно, не начнётся заражение или… не приживётся то, что он в тебя вложил.

Она сполоснула губку, снова намылила её и продолжила мыть Элизу, уже не как жертву, а просто как грязное тело. Когда основная грязь была смыта, она направила Элизу в бассейн.

— Залезай. Посиди в тёплой воде. Сера заживляет.

Элиза погрузилась в воду. Тепло обволокло её, смягчило острую боль. Она сидела, подтянув колени к подбородку, стараясь стать как можно меньше. Изольда села на край бассейна, свесив ноги в воду.

— Он тебя ненавидит, — сказала Изольда спокойно, как будто констатировала погоду. — Но ненависть — страшная штука. Она часто спит в одной постели с самой жгучей похотью. Особенно у таких, как он. Кто ненавидит часть себя самого. Видимо, в тебе он увидел то, что презирает в себе. И решил это осквернить, присвоить, уничтожить.

Она помолчала, наблюдая, как Элиза неподвижно сидит в воде.
—Астрид, я полагаю, в восторге. Её план сработал быстрее, чем она могла надеяться. Теперь ты — её козырная карта. Беременна ты или нет, но факт состоялся. Ты стала его женщиной. На бумаге. А на бумаге в этом дворце решается всё.

— Он сказал… что пошутил, — прошептала Элиза, глядя на воду. — Что использовал меня. Для наследника. Или просто так.

Изольда фыркнула.
—И ты поверила? Милая, Каэль Ноктис никогда не шутит. Он лжёт. В первую очередь — самому себе. Он мог вышвырнуть тебя, потому что испугался. Испугался силы того, что между вами произошло. Испугался, что эта «шуточная» связь может стать настоящей. Для такого, как он, признать, что он чего-то хочет по-настоящему — хуже смерти. Это делает его уязвимым. А он ненавидит быть уязвимым.

Она наклонилась ближе.
—Теперь слушай меня внимательно, мышка. Ты перешла Рубикон. Ты больше не невинная читательница. Ты — пешка на большой шахматной доске. Но даже пешка, добравшаяся до края доски, может стать королевой. Или быть сметённой. У тебя два пути: сломаться и позволить им использовать тебя до конца. Или начать играть сама.

— Я не умею играть в эти игры, — тупо ответила Элиза.

— Научишься, — холодно сказала Изольда. — Или умрёшь. Я могу тебе помочь. Но, как я уже говорила, моя помощь имеет цену. Когда-нибудь я попрошу тебя об ответной услуге. И ты не сможешь отказать.

Она встала и бросила Элизе большое, мягкое полотенце.
—Вытирайся. Я принесу тебе одежду. Не ту рвань. Что-то… получше. Теперь у тебя должен быть иной статус. Хочешь ты того или нет.

Элиза вышла из воды. Боль притупилась, но унижение и смятение никуда не делись. Однако в глубине души, под слоями шока и боли, тлела теперь новая искра. Не страха. Не стыда. А холодной, чёрной ярости. Ярости на него, на Астрид, на этот мир. И на себя — за то, что на миг поверила в сказку.

«Она смывала с меня его следы, а вместе с ними — последние остатки иллюзий. Под тёплой водой и её безжалостными пальцами я наконец увидела своё отражение без прикрас: не героиню романа, не несчастную жертву, а участницу жестокой игры, которая только что получила свою первую, кровавую метку на поле».