Глава 18. Возвращение
— Пойдешь с нами, — Санджи схватил за ворот убегающего Сакураги, тот не пытался больше сбежать и не брыкался, смирившись.
— Я лучше бы провел время дома!
— Прекрати быть затворником. Чего боишься?
Рендзи лишь наблюдал со стороны, договариваясь с Гаро, чтобы они патрулировали границы Тайо и других земель. Косака просто боялся нового вторжения. Гин мог сам передвигаться, но только с опорой. Сакураги нашел для него гладкую деревянную палку по приказу Рендзи. Незнакомые места могли таить ямы или бугры, а кицунэ не всегда наблюдал за тем, куда идёт ками. Карасу смирился с заботой, но редко её использовал, говоря, что так звуком привлекает много внимания.
Карасу Гин, стоя в стороне, чертил что-то этой палкой по земле от скуки.
— Пойдёмте уже. Нам надо приветствовать нового члена совета. Интересно, кто удостоился такой чести?
— Я догадываюсь, что взгляд Аматэрасу упал на Сацу. На самом деле это ожидаемо, — Рендзи подошёл ближе к божеству, всматривался, вчитывался в странные надписи. — Красиво. Но тут надо было несколько чёрточек убрать.
— Хочешь сказать, что я разучился писать? Конечно, я не вижу что делаю. Мне было скучно вас ждать.
— Вернулся ворчливый старый ворон?
Гин ударил Рена палкой по ноге, тот только рассмеялся.
— То, что мне больше трехсот лет ничего не значит. Мне ворчать можно, — Карасу по-ребячески надул щёки. — Мы доберёмся до Тенщёзан за семь лун? Или сколько идти нам.
— Точно не за семь лун. Но есть одна маленькая проблема. У нас один конь, — напомнил Рендзи. — Можешь, если устанут ноги, на нём ехать.
— Пешком пойдем. Он понесет наши вещи, — Гин, казалось, решил управлять их компанией. Всё прозвучало как приказ. — Но я не откажусь такой чести.
Долго не собирались. После захода солнца отправились в путь, не ожидая рассвета. Сакураги, нехотя, словно на привязи, шагал за тэнгу, Кохаку оглядывался, ловя его желания сбежать, снова уединиться.
— Ты что, боишься? — усмехался Кохаку.
— Я просто... не хочу заявиться в Тенщёзан. Мир такой огромный, а мне удобнее и уютнее в своей пещере.
— Сакураги, мир ещё больше, чем мы знаем! Если хочешь, я когда-то его тебе покажу.
Рендзи лишь улыбался, вслушиваясь в разговоры, иногда оборачиваясь.
— Кохаку, а как поживают господин и госпожа Санджи? — Гин ехал на коне, держался за поводья, пока Косака вёл его за собой.
— Матушка и отец в добром здравии. Тэнгу не собираются уходить с островов. Они меня не хотели отпускать. Понимаю, большинство сбежало, желая сохранить свои жизни.
— Приятно слышать. Но для Таро это всё ещё предательство с их стороны. Наши матушки дружили. Были времена.
— И он носит имя первого сына, хоть является вторым. Может они и не думали, что у них появится второй сын.
— Наши имена сочетаются. Золото и серебро... Если бы у матушки вместо меня родилась дочь, то нас, наверное, поженили.
Рен поперхнулся воздухом, остановился, посмотрев на Карасу, хлопая глазами. Ворон сильнее сжал поводья и тихо смеялся.
— Эй, твой лис готов что-то поджечь! — Кохаку закатил глаза, пожал плечами, сдерживаясь, не ища клинок где-то на поясе.
— Кого-то. И этот кто-то доиграется. Гин, если у этого тэнгу когда-то будут поджарены крылья, то ты знаешь, кто это сделал.
— Боюсь, боюсь, — замахал руками. — Ты забыл, что у нас крылья не как у воронов.
— Тогда будет подпаленный тэнгу.
***
На половине пути они заняли небольшой охотничий домик и легли отдыхать, заняв не самые удобные места на полу. Лишь Карасу они предложили длинную лавочку.
Сакураги видел сон, о котором не желал вспоминать. Своё прошлое. Казалось в этом домике сны просто заставляли снова и снова окунаться в глубокие забытые мысли.
Сначала Сакураги видел маленького себя под деревом сакуры в крепких объятиях мёртвого мужчины. Сколько тогда этому мальчику было лет? Семь? Тогда же его и нарекли Сакураги, используя кандзи дерево сакуры.
Потом сон сменился.
Он, ещё юный, как сейчас, бежал от преследования. За ним двигалась высокая женская фигура. Он помнил, как эта незнакомка притронулась к его голове, удерживала, пытаясь сжечь изнутри, ослепить. Ведь так погибали дети, которых приютила его названная мать. И он, как человек, должен был так погибнуть. Жестокие времена, когда люди считались злом.
Сакураги помнил, что его отец был человеком, помнил глаза своих матерей. Из-за остатков божественной крови Верховной Аматэрасу, он вместо смерти — получил жизнь, проклятье. После войны уничтожали людей, живущих на территории божеств. Они хотели же просто мирно жить, не планировали свергать высших. Крики так и оставались в памяти, их не заглушить.
Вместо пугающей смерти — Сакураги Акихиро получил болезненную долгую жизнь, в которой он не мог обрести покоя. Он не мог сломать себе шею, не мог всадить в руку нож. Все, даже серьезные раны, заживали. Даже божественные клинки не могли его убить.
Он помнил, как лежал на полу своего пустого особняка, как рыдал и кричал о несправедливости.
Он — ложное божество, не сидящий даже в совете тридцати. Просто тот, кто существует, о нём знают. Но место его приемной матери занято кем-то другим.
Всю жизнь провёл среди заточенных душ и оживших предметов. Изучал науки, особенно те, которые находил в книгах с потопленных кораблей. Ему несли всё как подношения. Он жаждал знаний, жаждал пробовать новое, создавать.
Он — младшее божество любви и гармонии, а не знаний. Он привык к такой жизни. Привык к своим механическим созданиям.
Сакураги чувствовал, как его тормошили за плечо. Он распахнул глаза и тихо выкрикнул, выдохнув воздух. Чужая ладонь закрыла его рот.
— Тише. Выйдем в лес, подальше от домика, — шептал Санджи, указывая взглядом на их спутников.
— Зачем?
— Я не хочу разбудить Косаку и Карасу.
Сакураги послушно поднялся, удерживаясь за протянутую руку. Санджи отвёл его к небольшому ручейку в лесу. Сакураги взял в ладони немного воды и омыл лицо, пытаясь отогнать сны.
— Надо было выпустить нуэ, чтобы пожрал твои кошмары?
— Спасибо. Я бы хотел это тоже. Но без разрешения его хозяина мы это не сделаем.
Лес ощущался тихим, без шумного гомона. Только ветер, птицы и звери. Сакураги сел на землю и прикрыл ладонями лицо.
— Из-за чего ты не хочешь в Тенщёзан?
— Я не достоин быть одним из них. Мне просто страшно.
— Мне тоже страшно. Я вообще должен быть мертв. Но я жив.
— Я также, — буркнул Сакураги себе под нос, надеясь, что это никто не услышал.
Сакураги закрыл глаза, прислушиваясь к весеннему лесу. Ещё рано для появления светлячков, рано для вкусных персиков, рано для тепла. Но даже это не могло позволить ему получить силу и ответа на главный вопрос, волнующий его давно.
— Что такое любовь? Поведай мне, — тихо прошептал, садясь и обнял колени, притянув их к груди, уткнулся в них лбом.
— Есть любовь к семье, есть к друзьям, возлюбленным. Мы не властны над чувствами. Да и быть богом любви, думаю, это просто быть символом какой-то... — Кохаку защёлкал пальцами, пытаясь что-то вспомнить, такой жест заставил немного улыбнуться Сакураги, заметившего это. — Просто быть. Боги и ёкаи являются, скажем так, высшими и сильнейшими. У нас есть вечность, пока наши тела и души живы. Мы можем не спешить искать любовь. А можем надеяться, что она сама нас найдёт. Можем расставаться с теми, кто был для нас всем миром. Но надо вовремя отпускать, а не держаться за прошлое.
— Это тяжело?
— Что именно? — Кохаку подсел ближе, но старался не пересекать невидимую границу.
— Терять тех, кто тебе дорог?
— Да. Люди часто теряют, видят смерть, хоронят близких. У нас также, но мы проживаем с близкими века, можем легко отпустить прошлое.
— Карасу был Вам дорог? — тихо спросил Сакураги.
— Обращайся ко мне на ты. Я не люблю возвышенные обращения. Я — ёкай, а ты — ками. И кто тут выше?
Сакураги сжал губы, сдерживаясь. Он не желал говорить, что сам когда-то был человеком. Какое с него божество. Он не родился среди богов, не мог колдовать, превращаться. У всех богов есть своя сила, будь то оборотничество, стихии или влияние на другого. Он мог лишь делать изделия из железа. Он даже не кузнец! Кузнецы могли создавать чудесные клинки! Но даже они не могли его убить.
— Всё хорошо? Ты немного погрустнел.
— Всё хорошо. Не волнуйся. Кто я такой, чтобы обо мне волноваться? Груз, который вы взяли с собой.
— Я считаю себя ответственным за то, что потянул тебя за собой. Разве это плохо? Ты бы гнил в своём вечном одиночестве с цукумогами.
— Гнил?! — выкрикнул Сакураги, потом закрыл ладонью рот, краснея от издававшегося в лесу эха. — Знаешь, я не желал этого. В моей жизни есть только я сам. В моей жизни нет места для такого как ты.
— Что я тебе сделал? Я просто пытаюсь разобраться. Ты сам просил научить тебя!
— Замолчи. Раз я, как ты говоришь, божество, то ты должен выполнять мои приказы.
Санджи замолчал.
— Прости, я не должен был так говорить. Знаешь, я просто волнуюсь. Я не такой, как все. Меня будут ненавидеть. Я не знаю как меня примут.
— Если тебя будет обижать, то обращайся ко мне. Я смогу тебя защитить от их насмешек. У тебя появился защитник, радуйся, а не грусти.
Говорить легко. Но выполнять обещания — сложнее.
***
Сон о прошлом никогда не был таким ярким и светлым. Карасу снова ощущал себя таким же маленьким и юным, каким он был много столетий назад. И лишь во сне он мог видеть, как прежде. Спокойный сон о самых счастливых днях.
Потом сон менялся на новое время. Он мог лишь только представлять внешность других. Рендзи, его верный последователь, учил новых воинов, даже шутил. И, заметя подходящего Карасу, поднялся, распустив других. Он держал его за руки и смотрел глаза в глаза, улыбаясь.
— Наконец-то ты видишь меня.
Гин проснулся, притронулся к губам, казалось, что они горели. И снова вокруг него темнота. Осторожно ощупывал прикрывающее его тонкое тканевое одеяло, трогал рядом с собой пространство и кого-то, кто спал рядом. Этот кто-то схватил и удерживал его пальцы, но не сжимал сильно.
— Кошмары?
Гин услышал знакомый голос, успокоился.
— Я просто волнуюсь. Ты же знаешь, видел моего старшего брата. Я не знаю что будет, когда я снова вернусь в Тенщёзан. Сколько ненавидящих меня взглядов будет? Сколько останется тех, кто будет мне верен?
Гин чувствовал, как Рен прикоснулся губами к его щеке.
— Я рядом. Знай, я ценю тебя. Не волнуйся.
Гин немного повернулся, подождал, когда его возлюбленный поцелует в губы. Он скучал по этим поцелуям, медленным, тягучим. Но нельзя переступать порог дозволенного, они не одни в этом доме. Или одни?
— А где Сакураги и Кохаку?
— Ушли на ночную охоту? Их тут не вижу.
— Тогда можно.
Гин открыл шею, стянул рукава, оголяя грудь. Карасу достаточно было чувствовать напор и желание, жар. Рен выцеловывал ключицы, тёплыми пальцами трогал спину. Гин прикусывал губу. Прошло много месяцев с их разлуки.
— Я разрешаю меня кусать, мой огненный кицунэ.
Рен осторожно помог снова лечь, помог снять часть одежд. Но вдруг резко открылась дверь, запустив в домик ветер.
— Потерпели бы до Тенщёзан! — послышался голос Кохаку.
— Вы же... не раньше рассвета должны были вернуться?
— Вернулись раньше. И почему решил, что мы ушли и вернёмся к рассвету?
— Гин-сама, как же вам не стыдно, — казалось, что Сакураги мог сам быть краснее самого Карасу.
— Ладно, собираемся, значит. Скоро достигнем Тенщёзан. Ещё несколько дней пути.
— Как прикажешь, ками Карасу Гин-сама, мой господин.
Потом Рендзи тихо прошептал.
— Мой кичёо.