Снимая с глаз повязку

Бабушка приезжала не чаще чем пару раз за год, и оставалась не больше чем на пару дней, но этого было достаточно, чтобы убедить шестилетнюю Аннели и ее старшую сестру Луизу в необходимости демонстрировать родственнице только свои наилучшие черты. Это убеждение разрослось до таких масштабов, что девушек до дрожащих рук и истошных истерик пугала даже возможность любой оплошности. Так что, начиная с момента прихода телеграммы о визите родственницы, сестер охватывало ощущение лихорадочной тревожности. Они метались по поместью, передавая свою суетливость слугам и родителям, и в итоге весь дом вставал на уши. Однако близкое окружение их прекрасно понимало, ведь даже простой одобрительный взгляд бабушки стоил огромных усилий и от того ощущался, как особенно ценная награда.

В этот раз бабушка подарила Аннели дорогие цветные карандаши и попросила девочку опробовать их. Аннели очень аккуратно, словно подарок мог сломаться от любого неосторожного прикосновения, штрих за штрихом вырисовывала бабочку. Бабушка сидела рядом и читала старую книгу, наполняя комнату звуком равномерного шелеста страниц. Лицо родственницы обладало острыми и контрастными чертами. Угольно черные, подведенные карандашом брови были как обычно нахмурены, а свои красные от яркой помады губы бабушка привычным образом поджала. Темные глаза, контрастирующие с белыми седыми волосами, были спрятаны за очками и направлены на пожелтевшие страницы.

Девочка отчаянно вкладывала всю душу в небольшой рисунок, стараясь унять дрожь в руках. Ей никак нельзя было разочаровать родственницу, которая потратила на нее столько денег! Она полностью погрузилась в работу, беспокоясь ненароком испортить все лишним движением. Внезапно, нарисованное насекомое на листе зашевелило разноцветными крыльями. "Она живая" – восторженно пронеслось в голове у девочки. Аннели воодушевленно посмотрела на бабушку, уже представляя, как изменится ее жизнь. Перед глазами возникло очарованное лицо бабушки. Она хвалит Аннели, постоянно хвастается ею перед знакомыми и ставит в пример. Аннели представила, как бабушка берет ее на взрослые мероприятия. Конечно, когда Аннели обоснуется в высшем обществе, она будет брать с собой и Луизу.

Однако ее восторженным размышлениям пришел конец, когда бабушка, вместо ожидаемой похвалы лишь с ужасом отшатнулась. Лицо ее мигом преобразилось, исчез любой намек даже на самую легкую безмятежность.

– Фреджа! – гневно крикнула она.

В просторную комнату забежала мама и потрясенно уставилась на рисунок Аннели. Она опасливо покосилась на бабушку. Глаза той злобно сверкали, а лицо покрылось густой бордовой краской.

– Мама, послушай, я уверена есть объяснение.

– Объяснение? Я тебе объясню! – визжала бабушка – Твой ребенок чудовище!

"Чудовище" – пронеслось у Аннели в голове и она, не осознавая толком, в чем именно провинилась, громко разрыдалась. Девочка знала что нельзя, знала, что так лишь доставит больше проблем.

– Мама! – воскликнула Фреджа и подбежала к плачущей дочери. Она взяла ее на руки и начала нежно поглаживать. – Это же твоя внучка!

Слезы полились с еще большей силой, и девочка уже была не в силах их остановить. Она ведь так старалась! А как красиво сочетались цвета благодаря новым карандашикам. Рисунок ожил, настоящее чудо! Но вместо восхищения девочка горбилась под грозным, наполненным искренним отвращением взглядом бабушки, человека, чье одобрение она всеми силами старалась заслужить, и чувствовала себя самым жалким существом на свете. Родственница кричала и кричала. Каждое слово резало заточенным стальным ножом, душило колючим жестким канатом, перекрывая девочке воздух, лишая любой возможности узнать причину столь резкой, незаслуженной жестокости. Мечты были разорваны в клочья, небрежно смяты и брошены в костер. Лучше бы она вообще не брала в руки карандаши!

– Это отвратительное существо никакая мне не внучка – злобно закончила бабушка и стремительно покинула их дом, громко хлопнув дверью.

Спустя 12 лет

— Вы не творец, и никогда им не станете! — слова осужденного заставили Рафаэля вздрогнуть.

Несмотря на то, что колдун унизительно стоял на коленях, глаза его пылали решительностью. Осужденный совершенно не вписывался в торжественную атмосферу зала суда: дорогие шелковые шторы, свисающие вдоль вытянутых витражей, позолоченные фрески, украшающие стены и искусные гобелены словно смеялись над сгорбившимся юношей в грязной, несвежей одежде, больше напоминавшей пижаму и с немытыми сальными волосами. Рафаэль же в белоснежных одеяниях, освещенный яркими лучами солнца, проникающими сквозь окна, напоминал ангела, холодно возвышающегося над заключенным. Уверенный, безжалостный и при этом до боли прекрасный.

Однако это образ, давно укрепившийся в сознании людей ни имел ничего общего с внутренними ощущениями юноши. Его переполняли эмоции и сомнения, которые он безуспешно пытался приструнить правилами и привитой ему моралью. Эта борьба разума и чувств, заученного протокола и ненужной жалости, наполняла парня липкой, мерзкой смесью беспомощности и неуверенности. Да зачем он вообще слушает отступника, который своими грязными руками уродовал священную прелесть искусства? Жалкое зрелище да и только, совсем юный мальчишка, лет семнадцати на вид, давно погрязший в болоте греха, искренне уверен в своей правоте. И эта глупая, абсолютно необоснованная вера раздражающее ярко горела в его взгляде, обжигая Рафаэля языками опасного пламени, вызывая неприятное покалывание в груди.

— И почему же? — скрестил руки Рафаэль.

— Вы ничего не знаете об искусстве, отбираете жизни у служителей муз и думаете, что можете называть себя одним из них!

— Я никогда не забирал ничью жизнь, — Рафаэль стремительно шагнул вперед —

только справедливо лишал их возможности творить, защищая обычных людей от грязного колдовства, которым они насыщают свои работы.

Колдун с жалостью усмехнулся.

— Для людей искусства их работы и есть жизнь — он вновь поднял ясные, слишком чистые и уставшие, для грешника глаза на Рафаэля — Но вам этого никогда не понять.

Парень молчал, не отрывая глаз от колдуна, не в силах разорвать напряженный зрительный контакт. Покалывание в груди усилилось, а рот заполнила неприятная сухость. Он хотел приструнить заключенного, сбить с него спесь нужным словом, но мысли путались в сомнениях. Рафаэль не мог избавиться от ощущения, что он сам угодил в ловушку. Почему на сердце так неспокойно? От чего он не может произнести и слова, продолжая тонуть в непоколебимом взоре колдуна.

— Отправить в ссылку его и его семью. — наконец нарушил паузу Рафаэль, голос его эхом отразился от стен — И лишить любой возможности шить.

Да, так правильно. Не стоило с ним разговаривать. Суд давно вынес приговор, люди разошлись, от него требовалось лишь завершить процедуру: ни больше ни меньше. Он наконец посмотрел на стражников, к которым обращался, и те увели арестованного. Стоило мальчишке скрыться из вида, как Рафаэль тяжело вздохнул и, потирая глаза руками, опустился обратно в кресло.

— Знаешь, а ведь в чем-то он прав. — раздался знакомый наглый голос. В помещение, ленивыми шагами, вошел Эрнст. Его темные слегка волнистые волосы были как обычно растрепаны, очки слегка сползли, а белая рубашка наоборот была идеально выглажена и накрахмалена.

Вспоминая детство, можно сказать, что Рафаэль буквально с ранних лет горел мечтой создавать прекрасные вещи. Особенно на это навязчивое желание повлияло знакомство с Эрнстом, чья одержимость живописью была действительно заразительна. Даже родители Рафаэля не оставили талант мальчика без внимания и после смерти его родителей организовали в своем поместье мастерскую для Эрнста и его дяди. Так, Рафаэль получил возможность каждый день наблюдать за работой художников, в чьих работах светилась жизнь, горели эмоции, раз за разом привлекающие к себе всеобщее внимание. Рафаэль был вдохновлен и переполнен уверенности, что тоже сможет стать человеком искусства — музыкантом. Он без колебаний выбрал фортепиано — любимый инструмент его матери.

Они с Эрнстом стали оба растить в себе творцов. Рафаэль не жалел ни времени, ни сил: никогда не откладывал практику и ответственно подходил к каждому требованию педагога. Годы шли, мальчики развивались, однако разница между ними была видна невооруженным глазом. У Эрнста не было ни именитых педагогов, ни серьезной практики, ни редких книг, но Рафаэль все равно явно чувствовал, что тот давно ушел вперед. Его работы приковывали взгляды, они восхищали даже не компетентных в области искусства зрителей. Парень не мог это объяснить, но он точно знал — творчество Эрнста обладало чем-то особенным, что влюбляло окружающих в его работы.

К исполнению Рафаэля, не смотря на всю свою точность и правильность по словам педагога, родители не относились с желаемым ему восхищением. Они воспринимали его игру, скорее как к домашнее задание по математике. Он не видел этих теплых и ярких чувств, похожих на те, что возникали в глазах людей, смотрящих на работы Эрнста.

— Значит ты тоже считаешь, что из меня вышел плохой музыкант? — сверкнул глазами Рафаэль, бушующие эмоции воспламенились с новой силой.

— Нет, да и парнишка такого не говорил. Просто ты слышишь то, что хочешь слышать. — Эрнст говорил с легкой ухмылкой, словно она давала ему преимущество. Рафаэля бесила его уверенность. Пока он сам вечно мучился в размышлениях, друг всегда знал что сказать. Ни сомнений, ни переживаний, ни бесконечного обдумывания сказанного перед сном.

— Так объясни доступно, чтобы я наконец понял.

— Не понимаю, почему ты вообще волнуешься о своем исполнении, когда твой великий педагог постоянно тебя нахваливает. — Рафаэль уловил знакомые нотки сарказма. — Но твои блестящие навыки не мешают тебе быть совершенно неосведомленным в искусстве.

— Ты не посетил и половины мероприятий, которые посетил я. Моя жизнь буквально наполнена искусством.

— Да, и при это ты совершенно его не понимаешь. Забавно, правда?

Рафаэль открыл рот, желая срочно что-то ответить, и почти сразу закрыл. Эта противная, ехидная смешинка в серых глазах Эрнста не давала ему сосредоточится, все больше и больше раздражая парня.

— Ты можешь говорить что угодно, но мы оба понимаем, что я прав. Иначе почему ты так разозлился?

Пара глубоких вдохов и выдохов помогли Рафаэлю вернуть ясность ума. Нет, Эрнст это не тот человек с которым можно разговаривать на эмоциях. Он будет подмечать любую твою слабость и выкручивать все в свою сторону.

— Хорошо, объясни мне.

— Что?

Временное, с большим трудом достигнутое спокойствие Рафаэля затрещало по швам.

— Объясни мне, что именно я не понимаю в искусстве.

— Я не могу. — Вот теперь Эрнст почти не сдерживал свою улыбку.

— Тогда к чему это все было? — проговорил юноша сквозь зубы.

— Но у меня есть идея. Встретимся сегодня в семь около главного входа в поместье. Оденься попроще.

И Эрнст ушел, ясно давая понять, что разговор окончен. Рафаэль раздраженно закатил глаза. Друг как всегда оставил последнее слово за собой.

Аннели уже час нарезала круги по своей комнате. Все картины, от самых сложных до совсем простеньких были аккуратно выстроены в ряд вдоль стены. Казалось бы, решение давно принято, но что, если брать не академические работы было все-таки плохой идей? Да и вообще нести свои работы на городскую выставку уже не казалось девушке правильным решением. А если по личным работам, кто-то заподозрит ее в колдовстве? Девушка то и дело теребила золотистые косы, над которыми все утро трудились служанки. Аннели с особой трепетностью относилась к своему внешнему виду. Ей было важно, чтобы каждый локон лежал идеально, чтобы каждая складка на воздушном платье была выглажена, и чтобы лицо светилось свежестью. По мнению мамы, внешность была главным преимуществом Аннели, поэтому когда та в очередной раз слышала в свой адрес определение "хорошенькая", испытывала невероятную гордость, пусть и чуть меньшую в отличии от той, которую вызывали получившиеся холсты. Светлые длинные волосы, ясно небесные глаза, светлая, почти фарфоровая кожа – не удивительно, что ее нередко сравнивали с небесным непорочным созданием. И хотя Аннели считала это абсурдным преувеличением, ее мать была уверена, что пока именно такие эпитеты окружают ее имя, у нее появляется тот самый крохотный шанс найти свое счастье.

— У меня сейчас голова закружится от твоих метаний, — произнесла Луиза, заходя в комнату.

Аннели наконец остановилась, и, скрестив руки на груди, вжалась в стену, все еще витая в своих мыслях. Вчера она была так уверена, так воодушевлена, но сегодня, когда до выхода оставалось совсем немного, вся эта убежденность куда-то испарилась.

— Поздно отступать. — Взгляд Луизы смягчился — Там не будет твоего учителя и других аристократов, только люди, желающие поглядеть на картины. Мы тщательно отобрали работы, так что горожане, почти ничего не смыслящие в живописи, точно не распознают магический след.

– Как же это несправедливо! Почему я должна вечно тревожится и тщательно скрывать свои по-настоящему выдающиеся работы.

–Ничего не поделаешь. Люди боятся неизвестного.

Который раз Луиза разъяснила такую простую вещь, но они все равно вновь и вновь возвращались к этой теме. Все же в отличии от матери, Луиза знала истинную ценность своей младшей сестры. Аннели была невообразимо творческим человеком, и ее маленькое, хрупкое тело было не в силах вместить в себе весь спектр бурлящих в нем чувств, поэтому девушка ни на секунду не выпускала из рук карандаш. Она хранила внутри целый мир, который постоянно расширялся, впитывал новые и новые краски, познавал ранее невиданные формы, зажигал Аннели идеями, волновал пылкое воображение. Ее дивные, не очерненные людской ненавистью замыслы порождали бесконечные прекрасные образы, которые находили отражение в ее картинах. Близкие отворачивались от нее, но она творила. Не могла не творить! И те, кто был достаточно смел, чтобы по достоинству оценить ее картины, получал возможность прикоснуться к этому обворожительному миру, испытать ранее не незнакомые ему чувства, забыть про жестокость реальности. Однако таких было слишком мало, а девушка физически чувствовала жгучую необходимость продемонстрировать свои полотна, она горела идеей донести свои мысли до каждого живого существа на этой планете, и Луизе с каждым разом было все сложнее и сложнее остужать ее пыл. Ей было невыносимо больно смотреть, как Аннели нестерпимо страдает от невозможности поделится своим творчеством с консервативным обществом. И даже когда Луиза нашла лучший вариант – городскую выставку, куда сестра могла бы выставить свои не самые грандиозные работы, Аннели этого все равно было недостаточно.

– Сейчас это единственный шанс получить обратную связь, не лишай себя его.

Аннели несла работы, нервно кусая губы. Невесомый, щекочущий, словно крылья бабочки, трепет предвкушения смешался с липкой тревожностью. Если бы не Луиза, она бы давно отказалась от этой идеи. Хотела бы Аннели смотреть на вещи также трезво и отстраненно, как сестра, но ее разум не мог принять даже мысль о том, чтобы смириться с угнетениями. Как могут люди не принимать, осуждать, поливать грязью любую возможность прикоснуться к прекрасному? Они называют ее лицо произведением искусства, но даже не смотрят на истинные шедевры. Вместо восхищения люди отрубают магам крылья и ей, даже при всем ее осознании невероятной абсурдности этой ситуации, приходится подстраиваться под слепое общество, и хуже того, притворяться, что она разделяет их ценности. Каждый раз, когда Аннели лгала для своей безопасности, ей казалось, что она предает саму себя, заливает яркий огонек маленькой творческой девочки, ради одобрения общественности. Словно своими словами она покрывала себя зловонной, несмываемой грязью, которую никто кроме нее не замечал – до мурашек противное и отталкивающее чувство. Да разве она может быть ангелом, если осознанно отворачивается от божественного света?

Стоило девушкам выйти на площадь, как мысли Аннели потекли в совершенно другом направлении, а глаза восторженно расширились. Внезапный ослепительно яркий свет сотни разноцветных огоньков озарил поразительный пейзаж. Ритмичная танцевальная музыка уличных музыкантов потоком преливчатных радостных звуков мигом развеяла мрачные мысли. Аннели восторженно оглядывала глазами волшебное, наполненное шумом толпы, место. Такого разнообразия работ девушка не видела ни на одной выставке. Были сложные, серьезные холсты, глядя на которые было трудно поверить, что художник никогда не занимался с профессиональным преподавателем. А были и совсем не академические, но при этом невероятно притягательные вещи. Были картины, была одежда, была вышивка, были скульптуры. Какая-то маленькая девочка выложила карандашные зарисовки одного и того же кота с разных ракурсов. Художники с удовольствием рассказывали о своих работах случайным собеседникам, и совершенно не пытались скрыть своей некомпетенции в эталонных моментах.

— Пошли уже — произнесла Луиза, потянув сестру за руку и Аннели поняла, что все это время стояла на месте.

Сестры подошли к свободному месту и сразу начали раскладывать картины. В их распоряжении было несколько стендов с полочками, пара мольбертов и небольшой деревянный столик. Зрители не заставили себя ждать. Не успели девушки разложить и половину работ, как вокруг зазвучали вопросы.

— Подскажите, кто автор этих картин?

— Секунду... — обернулась Аннели, стараясь не выронить очередное полотно — это все мои работы.

— А что это за место? Очень знакомо выглядит. — спросил подошедший взрослый мужчина, указывая на акварельный пейзаж девушки.

— Ох это... — Аннели опять замолчала, пытаясь поудобнее перехватить картину — Это сад за...

Полотно так и направило выпасть из рук, но тут на помощь пришла Луиза.

— Я разберусь — шепнула она, забирая картину — Поговори с людьми. 

 ⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

Спасибо, что обратили внимание на эту историю! Буду рада любым отзывам.

Важно:  Главы будут выходить не реже раза в неделю.