#1.36
День выдался привычно пасмурным, но не предвещающим дождя. Хотя в минуты неохотного пробуждения солнце бесстыдно подглядывало за нами с высоты небесного купола, уже за завтраком стали подтягиваться ряды хмурых облаков. Они неспешно тянулись к горизонту, укрывая тенью верхушки сосен и вековых кедров, расстелившихся в огромном ущелье между двух серых скал.
О таком я даже не мечтала. Дом действительно разместился на краю обрыва, позволяя без границ прямо из окон любоваться видами, которые мог себе вообразить только самый искусный фантазер.
Огромные скалы, перепадами своих вершин больше напоминавшие каменистые горы, сомкнули в подкову вечнозеленый хвойный лес. Тот тут, то там его прерывали куски серых глыб, в незапамятные времена отколовшиеся от этих самых скал. На вершинах плотными группками противостояли ветрам пушистые ели, а те, что не смогли прибиться к стае склоняли в борьбе полысевшие верхушки. Зелёные лапы припорошило первым снегом, который до сих пор не пожелал с нами расстаться.
Вдалеке стальной лентой простиралась. Еще не успев замерзнуть до самой весны, она вобрала бы в себя все самые яркие мазки заката, если бы не появившиеся из ниоткуда тучи.
Макс небольшими фрагментами наигрывал разные мелодии, соединяя их в единое течение музыки. Какие-то я узнала сходу, в других слышались отдаленно знакомые мотивы, а третьи были для меня совершенно новы.
Музыкальное течение свернуло в знакомое мне русло композиции Эстер Линдгрет, не самой печальной и вероятно относящейся к раннему периоду её творчества. Оторвавшись от созерцания умопомрачительного вида, я присела на край скамьи рядом с Максом, чтобы понаблюдать за игрой.
— Всегда мечтал о рояле, — с благоговением произнес Макс, завершив играть композицию Эстер. — Дома у меня был только синтезатор. Но что такое синтезатор в сравнении с роялем! С его настоящим живым звучанием.
Макс восторгался черным как ночь красавцем, приставленным прямо к панорамному окну. Несомненно, этот инструмент стоил неприлично больших денег, и, хотя я не разбиралась в музыке и уж тем более не могла отличить звучание одного рояля от другого, у самой меня пробуждались мурашки от каждого извлекаемого им звука. А, может, и не от этого. По крайней мере не только от этого. Я сидела на скамье рядом с Максом и могла наблюдать, как ловко перебегают пальцы по белым и черным клавишам, как вздуваются от напряжения вены. Я могла наблюдать, как изменяется выражение его лица вместе с изменением настроения мелодии. Он полностью отдавал себя музыке, и игра его была безупречна.
Стопка нот так и лежала на крышке рояля со вчерашнего вечера. И вот она вновь на моих коленях. В груди защемило, дыхание замерло на долю секунды. Воспоминание вспыхнуло резко, как пламя. Теплое... нет, обжигающее. Щеки загорелись, и я взялась перебирать листы постранично, словно что-то понимала во всех этих черточках и кружках. Все равно, что пытаться прочесть текст на китайском, где по незнанию внутренний голос не извлечет из символа ни звука. Но присутствовало в этих незамысловатых завитках некое очарование. Неужели что-то такое простое на вид, как ноты, может записать в себе что-то сложное как музыка.
Нет, в них хранилась не просто музыка. В них хранился момент.
— Я забрал их из музыкального класса.
Я и не заметила, как от свежих распечаток дошла до хрупких желтых страниц. Таких же старых, как ноты, что отдал мне Макс.
— Эту музыку тоже написала Эстер? — в надежде спросила я, с трудом уходя от воспоминаний о вчерашнем вечере.
— Я не уверен. Эти записи не подписаны.
Пока Макс подтягивал рукава рубашки повыше, я всматривалась в символы, в поисках чего-нибудь общего в почерке на моем экземпляре, который однозначно принадлежал Эстер, и этом. И как бы я ни пыталась себя убедить в обратном, это перо явно держал другой человек.
Я со вздохом вложила стопку в протянутую руку Макса, и он достал не старый, но повидавший виды лист.
— Больше всего мне понравилась эта.
В самом верху мелким шрифтом значилось название «Love and Glory". Любовь и великолепие.
Нежность объяла меня пушистым одеялом, душа наполнилась чувством, светлым и теплым. Оно распустилось во мне с первым поцелуем, и никогда не увядало. Но в такие моменты, как этот, ощущалось особенно остро.
Я положила голову Максу на плечо. Вслед за плавными движениями пальцев из тела рояля полилась музыка, спокойная и уютная. Каждый аккорд отзывался во мне мягким эхом. Но я слушала не только музыку, я слушала его. Его близость, его тепло, его дыхание и осторожные движения плеч. И в этот момент, не смотря на все странности и обстоятельства, все казалось правильным.
Комната погрузилась в тишину. Я задумчиво наблюдала, как огромные птицы кружили над лесом, расстелившимся под нами. Этим видом можно было бы безотрывно любоваться целыми днями.
Я созерцала красоту природы до тех пор, пока не почувствовала резкую перемену настроения Макса, и уловила я её прежде, чем он начал наигрывать одним пальцем незнакомую мне печальную мелодию. Рука непроизвольно коснулась его плеча, и Макс тут же убрал пальцы с клавиш. Он небрежно смахнул челку с лица. Наши взгляды встретились.
— Похоже, у нас все серьёзно. — Его шепот показался громом, в начинающей давить тишине.
В горле пересохло, пальцы чуть не сжали подол платья. Я не знала, можно ли назвать наши отношения серьёзными. Мы встречались чуть больше месяца, а секс в наше время, к сожалению, не обещал перспектив длительных отношений.
Для меня всё было как будто в первый раз. Я чувствовала себя крайне неопытной и иногда даже деревянной. Теперь я понимала, что отношения с Заком и отношения с Максом находились на совершенно разных уровнях. Для Зака я была игрушкой, а для Макса дорогим сердцу человеком. И поэтому всё было в новинку. Я не знала, что говорить, что делать, и до сих пор иногда сомневалась в каких-то своих жестах и словах.
Я понятия не имела, что сказать. Ответ «Да» вряд ли будет до конца честным, а если скажу «Нет», то однозначно огорчу Макса.
— Это утверждение, Ариан.
Вот как. Видимо, он заметил мои душевные метания и решил уточнить. Правда, от этого мне не стало легче. Почему он вдруг поднял эту тему? На секунду я засомневалась в наших отношениях, в нас, в Максе, и тот ли он вообще человек, с которым я хочу провести всю жизнь, но незамедлительно влепила себе мысленную оплеуху.
Ты просто не ожидала таких слов. Не паникуй.
— В первый же день своего существования в виде падшего ангела, я спросил Николаса, как избавиться от клейма, — заговорил Макс, так и не дождавшись хотя бы бессмысленного звука от меня. — Он рассказал мне о Прощении. Мне казалось, я скорее сойду с ума от не унимающейся боли, чем получу его. Мне казалось, что подобное неосуществимо.
Макс продолжал неотрывно смотреть на меня. Его взгляд, глубокий и печальный, будто взывал к моей душе, и оттого мне стало страшно услышать ответ, которого я так давно ждала.
— Так в чем же оно заключается?
— Однажды ты уже спрашивала. — Внезапно Макс обхватил мое лицо руками, и слова полились из прекрасных губ дрожащим потоком. — Ариан... Я влюбился в тебя в день нашей первой встречи и мечтал, чтобы те же чувства ты испытывала ко мне. Я видел великим счастьем получить Прощение именно от тебя. Я боялся отвернуть тебя от себя, и потому боялся рассказать о том, кто я есть, и особенно причину того. Я сильно рисковал, рассказывая о сестричке Бэт, ведь были все шансы, что ты раз и навсегда пресечешь любые попытки встретить тебя вновь. Я хотел, чтобы ты хотя бы просто была рядом, и черт с этим Прощением. Но риск оправдался.
— Макс...
— Прощение. Само слово передает смысл. Ты должна меня простить за то, что я сотворил. По-настоящему. Искренне. Но не только это. Прощения заслуживают те падшие, которые смогли искренне и бескорыстно полюбить человека. Не ради дара, а ради любви самой. И тот человек также искренне и бескорыстно должен любить своего падшего. Любить и простить. Не винить его даже в глубине души за произошедшее. А иначе ничего не произойдет. Теперь ты понимаешь, о скольком оно мне говорит? Понимаешь, как много ты для меня значишь?
— Почему же оно казалось тебе неосуществимым?
Я не знала, не знала, как ответить на его искренность. Настолько неожиданным для меня было всё, что я услышала. Застигнутая врасплох его полной пылких чувств тирадой и горящими глазами я не могла и даже боялась пошевелиться. Еще никогда я не видела в нем столько жизни, и опасалась неверным взмахом развеять это мгновение.
— Как можно даже в глубине души не испытывать неприязни к тому, кто убил ни в чём неповинного ребенка? — дрожащим голосом спросил Макс.
— Но ведь ты сделал это ненамеренно, не со зла. Это была трагическая случайность, и сделанного не вернуть.
— Только ты это действительно понимаешь.
Чем дольше я смотрела в его теперь уже иссиня-черные глаза, тем быстрее моя застывшая в изумлении душа рассыпалась на миллионы порхающих внутри мотыльков. Они нервно трепетали своими мерцающими крылышками, заставляя меня наконец-то это сказать:
— Макс, — я бережно коснулась всё ещё обхватывающих мое лицо рук, — я влюбилась в тебя задолго до того, как мы познакомились. Может быть, в глазах всех остальных ты действительно совершил ужасный непростительный поступок. Но не в моих. Ты здесь. Возможно, это было слепо, но для меня имело значение только то, что ты снова жив и ты со мной. И с каждым днем я все сильнее убеждаюсь, что сделала правильный выбор. Это уже не эхо влюбленности в мальчика из прошлого. Это любовь к тебе. К тому, кто ты есть сейчас. Единственное, чего я не понимаю, почему ты не радуешься, когда видишь, действие Прощения?
Теперь и я ввела Макса в ступор своей внезапной искренностью, но он был определенно счастлив слышать эти слова. Мои ладони плавно переместились в его, и теперь Макс рассматривал на наши сцепленные пальцы. Горькая морщинка пролегла меж его черных бровей — предвестник чего-то, что он не хотел говорить. Я почувствовала, как он собирается с силами, как внутри него борется желание сохранить этот момент и необходимость сказать правду.
— «Нет рая для меня, где нет тебя со мной», — процитировал Макс строчку до боли знакомого стихотворения. — Когда умирает любимый человек, надеешься встретиться с ним на небесах. И так действительно происходит. Могут пройти годы, но встреча практически неизбежна, и связанные души неразлучны до тех пор, пока не придет время снова покинуть рай, и тогда они в одну и ту же секунду поселяются в телах новых людей, уже навсегда забыв друг о друге. Я видел такое будучи на небесах.
Странно, что Макс решил рассказать мне об этом. Мне не приходилось думать о смерти, как о воссоединении с близкими. Слова Макса снова столкнули мои убеждения с реальностью. Мне все ещё было сложно принять, что мир совсем не такой, каким мне виделся. Вечерами, делая записи в дневник и пролистывая предыдущие дни, я не могла поверить, что всё это правда происходит со мной. И всё же, если принять эту реальность...
Нас буквально не сможет разлучить смерть. Кто бы из нас ни умер раньше, страдания не будут так сильны от осознания, что нашим душам ещё предстоит воссоединиться в месте более прекрасном... Но тогда почему же глаза Макса были наполнены болью?
Я испугалась того, что я могу услышать дальше.
— Эта история не про нас.
Слова тяжелым грузом легли на мое сердце, и прекрасные фантазии обратились в прах. Я даже отшатнулась, не веря своим ушам. Здесь было что-то ещё. Макс неспроста начал этот разговор. Почему нельзя было начать с плохой новости? Наверное, мне всё же не стоило знать ответа на этот вопрос.
— Меня не будет там.
— Но почему? — В напряжённой тишине мой шёпот показался криком.
— Представь себе бутылку, наполненную песком. Песок имеет форму бутылки лишь до тех пор, пока он в ней. Но стоит разбить бутылку, и песок просто разлетится по сторонам. Бутылка — моё тело, песок — моя душа, и она существует, пока существует моё тело. Моя душа разрушена тем, что я сотворил, и только тело как бы «поддерживает её форму». В таком виде она не сможет вернуться обратно на небеса. Она просто... рассеется.
По его щеке скатилась слеза. Моё сердце разрывалось от боли, а слезы застилали глаза. Я безуспешно пыталась сморгнуть их. Сейчас я поняла кое-что, и подобные мысли не приходили мне в голову ранее. Я не представляла жизни без Макса. Если его не станет, или мы разойдемся и больше не будем принадлежать друг другу, я просто сойду с ума. Буду лезть на стены и рыдать днями напролет. Из мира вытекут все краски, а жизнь навсегда потеряет смысл. Нет, я не посмеюсь над этими словами спустя годы, когда повзрослею, не буду считать подобную мысль глупостью детских лет. Потому что чувствовала, что между нами протянулась невидимая нить, связующая нас. И я могла прикоснуться к ней. Она туго-туго обвила наши сердца, и стоит одному удалиться, сердце другого будет посечено на мелкие кусочки.
— Для меня не существует ни комы, ни клинической смерти. Мертв значит мертв. И то, что ты окажешься там совершенно одна, страшит и печалит меня, и не даёт радоваться Прощению.
Макс утёр слезу и перевел взгляд на пол. Мне было больно. Очень больно. Меня до безумия ужасала возможность разрыва столь прочной нити и то, что этот разрыв может за собой понести.
— Я говорю это, потому что жизнь непредсказуема, и завтра любой из нас может умереть. И еще...
— Заткнись, пожалуйста, Макс, — сказала я тихо, сглатывая слезы.
Я была не в силах слушать дальше. Душа металась, как испуганная птица. В голове вырисовывались страшные образы. Одиночество и слезы, туман и кладбище. Его не вернуть... он снова жив только в моих воспоминаниях...
Нет, я не должна изводить себя такими мыслями сейчас. Это просто откровение, а не последние слова перед смертью.
— Тогда сделай так, чтобы я успела насладиться тобой, хотя мне кажется это невозможным. Чтобы на небесах я смогла обрести покой и вспоминала о нас только с печальной улыбкой на губах.
Макс провел тыльной стороной руки по моей щеке. Его нежные прикосновения забирали с собой горькие слезы. Он прижал меня крепко-крепко к своей твердой груди, но не выдержал, не дал мне окончательно успокоиться и прогнать печаль. Его губы коснулись моих полным любви поцелуем. И всё ушло. В мгновение. Как и любой другой его поцелуй, этот пробудил во мне трепет, затем страсть и вскоре накрыло непреодолимое желание. Однако в этот раз Макс внёс в поцелуй некий смысл, но сквозь бурю нахлынувших чувств я была не способна его понять.