11
Морин открыла глаза. Вместе с первым лучом света, растревожившим глаза, внутри заворочалось мрачное чувство, отзываясь в сердце сотней острых иголок. Она поднялась, припоминая, какое грядущее или недавно свершившееся событие могло вызвать эту тревогу. Картина восставала из памяти по крупицам, и с каждым новым фрагментом Морин всё больше погружалась в тёмную пелену.
Огонь в чаше выбрасывал вверх полупрозрачные языки. Из комнаты девочек слышался непривычно тихий, слабый голос Кейры.
Об этих бедах Морин вспомнила мгновенно, но неразгаданное беспокойство не исчезало. Ничего не оставалось, кроме как самой отправиться на поиски его причины.
На полу в гостиной обнаружился забытый в суматохе плед, скрученный словно старая змеиная шкура. Морин поспешила вернуть его на обычное место.
Сквозняк вовсю блуждал по комнатам. Рассеянно прикоснувшись к носу, Морин почувствовала пальцами холод ‒ и обхватила себя руками, стремясь согреться.
Она прошла было на кухню, но замерла у входной двери. Сердце в отчаянии заколотилось. Взгляд Морин намертво пристал к на стене, не позволяя ей даже моргнуть.
Крючок, где прежде висел серый дорожный плащ, опустел.
Морин закусила губу. Наружу рвались бессвязные крики, проклятия и мольбы, но она удерживала их, до боли сжимая кулаки: поддаться рыданиям ‒ значит позволить предателю победить.
Когда в гостиную, боязливо оглядываясь, вышла Района, в груди у Морин уже отболело. Жрица сидела за столом, неумытая и растрёпанная, словно больная птица, и рассеянно глотала воду из кружки. Ей казалось, что жизнь вокруг в один миг рассыпалась. Но теперь, когда она увидела свою дочь ‒ напуганную, обеспокоенную, ‒ всё вновь собралось в единый узор. И нём больше не было места для пустой тоски.
‒ Мама, ‒ тихо позвала Района. Морин порывисто поднялась и обняла дочь, крепко прижала её голову к груди. Живое тепло мгновенно наполнило жрицу изнутри, добралось до озябших пальцев.
‒ Всё будет хорошо, милая. Он ушёл.
Района шумно выдохнула. Морин не видела её лица, но почувствовала, как оно расслабилось и просветлело.
‒ Что будет с Кейрой? Она тоже уйдёт?
‒ Мы что-нибудь придумаем.
‒ Ты уведёшь её?
‒ Нет. С чего ты взяла?
‒ Но ведь она должна.
Района отстранилась. Короткое облегчение сменилось новой тревогой, и в её ясных глазах снова горел страх.
‒ А если она сама уйдёт?
‒ Я не отпущу её. Ни за что.
‒ Района права, мам.
Из комнаты, держась за стены, вышла Кейра. Она всё ещё была мертвенно бледна. Под глазами, черневшими на худом лице двумя омутами, залегли тени.
‒ Я сама уйду. А ты оставайся здесь. Вы обе.
‒ Куда ты собралась, Кей? Ты едва стоишь!
Кейра упрямо покачала головой.
‒ Скоро силы вернутся. И тогда...
‒ Даже не думай.
‒ Мама, ты же знаешь! Таким как я не место на живой земле. Я ‒ чародейка.
‒ Ты ‒ моя дочь. И это главное. Ступай в постель.
Кейра не стала отвечать. Она продолжала смотреть на мать ‒ твёрдо и дерзко, словно бросала ей вызов, как накануне Кревану, и Морин не выдержала. Материнская ярость охватила её безумным вихрем, начисто смела из головы все аргументы и доводы. Морин схватила дочь за руки и силком потащила в комнату.
Кейра позволила усадить себя на кровать.
‒ Можешь думать обо мне что хочешь, но ты останешься здесь. И сегодня, и завтра.
Морин принесла с кухни воды и с грохотом поставила графин на прикроватный столик. Брызги воды разлетелись в стороны. Несколько капель таяли на коже Кейры, но она словно не замечала этого.
‒ Самовлюблённая выскочка. По-твоему, сейчас подходящее время для глупых сцен? Дом-в-туманах едва стоит! Белое пламя день ото дня гаснет, а я не представляю, что мне с этим делать. А тебе вдруг захотелось внимания?
Злые слова, рождённые разумом Морин для Кревана, едва не вылетели из её уст, но она вовремя сдержалась. Как ни была виновата Кейра, предательство чародея всё же не касалось её.
‒ Тем, у кого есть такая сила, не место на Человечьей стороне. Это правда. Но наш дом стоит не на ней.
‒ А если вчерашнее повторится?
‒ У меня хватит сил защитить нас. Найдём тебе наставника. Креван... ‒ Морин сглотнула, проталкивая некстати появившийся комок глубже в горло, ‒ он не единственный чародей на свете. Не хочешь учиться у него ‒ найдём другого.
‒ Сама знаешь, что это чушь, мам.
Кейра вдруг сникла ‒ должно быть, ей ещё нездоровилось. Дерзость в её тоне сменилась усталостью, и последние слова прозвучали не как попытка огрызнуться, побольнее укусить мать, а как лишённая надежды просьба.
Но Морин не могла согласиться с ней. Не в её силах было обречь родную дочь на смертельные испытания Той стороны.
‒ Мы с Районой пойдём в деревню, ‒ наконец сказала Морин. ‒ Я знаю, это поможет. Люди вдохновят меня, и тогда всё наладится. А ты будь дома. Отдыхай, поправляйся. Не вздумай испытывать свои силы без меня. Ты поняла?
‒ Да.
Кейра закрыла глаза. Из вызывающего её лицо стало утомлённым и печальным, и сердце Морин отозвалось жалостью. Как отвратительно не вела бы себя эта девчонка, она всё ещё приходилась жрице дочерью.
Морин протянула было руку, чтобы погладить Кейру по голове, но пальцы застыли в воздухе. Нельзя было давать слабину. Не так быстро. Иначе упрямица решит, что выиграла спор.
‒ Мы вернёмся, как только закончим с делами. Наверное, к ночи.
‒ Я буду ждать. ‒ Бесцветный то ли от тоски, то ли от усталости голос Кейры прозвучал глухо. Такой ответ удовлетворил Морин, и она, превозмогая саднящую боль в груди, вышла из комнаты.