12
Обычно по мере того, как Района удалялась от дома, туман рассеивался. Приглушённое сияние белой мглы угасало, отступало прочь от земель, принадлежавших живым. Но на этот раз бесплотный противник не собирался сдаваться. Клочья тумана словно преследовали Району и её мать, повисали на деревьях и скалах, обволакивали придорожные камни.
Сквозь пелену наконец проступили силуэты домов, резные кровли и бревенчатые стены. Района долго глядела на них и не могла узнать ‒ такими чужими, ненастоящими они казались в тумане.
Никто не явился навстречу жрице и её дочери. Они шли по улочке, и их одинокие шаги отдавались гулким эхом. Лишь единожды Района услышала живой голос ‒ хрип петуха, будто захлебнувшегося собственным криком.
Дом учителя вырос из тумана безмолвным призраком. Района прищурилась, заглядывая в его окна, тёмные и пустые. Дорога к крыльцу заросла мутно-жёлтым бурьяном.
Морин шла вперёд уверенно и твёрдо ‒ казалось, она видела одну лишь собственную цель и не замечала ничего другого. Района протянула к ней руку, намереваясь позвать к учителю, но жрица коротко покачала головой.
Минуты после того, как Морин постучала в дверь дома старосты, тянулись невыносимо долго. Района представляла: вот сейчас, в эту секунду, он появится на пороге ‒ широкоплечий мужчина с пушистой бородой, точь-в-точь добродушный медведь из сказки...
Наконец, когда Района уже потеряла надежду, за дверью послышались тихие шаги.
‒ Кто здесь?
‒ Диормед, это Морин. Жрица Трёхликого.
Дверь отворилась. За порогом вправду стоял мужчина. Но от того Диормеда, которого знала Района, в нём осталось мало. Он исхудал, ссутулился, а густая борода повисла спутанными космами. Воспалённые глаза смотрели тревожно.
‒ Морин, ‒ произнёс он с облегчением, ‒ да хранят тебя боги.
Района вошла в дом вслед за матерью, прислушалась, ожидая увидеть младшего сына старосты ‒ он всегда прибегал к гостям, выпрашивая гостинцы.
Взрослые уселись за пустой стол. Пыль вперемешку со старыми крошками покрывала столешницу плотным слоем ‒ в прежние времена жена Диормеда ни за что не потерпела бы такого.
‒ Ты припозднилась, жрица.
‒ О чём ты?
Старик ‒ именно в него превратился мужчина, недавно излучавший силу, ‒ хрипло засмеялся, закаркал, как старый ворон.
‒ К чему это лицедейство?
‒ Диормед, у меня... случилась беда. И меньше всего хочется шутить.
‒ А по-моему это единственное, что нам остаётся, ‒ сказал староста без тени улыбки. Морин вопросительно смотрела на него, и он, тяжело вдохнув, снова заговорил.
‒ Северные ветра принесли мор. Жестокую хворь. Она увела за солнцем многих... слишком многих. Кому-то, как мне, посчастливилось остаться, но бог его знает, к лучшему ли.
Района почувствовала, как могильный холод Той стороны ползёт по хребту.
‒ Когда это случилось?
Морин, в отличие от дочери, не казалась напуганной. Её глаза лихорадочно заблестели, словно она вдруг получила подсказку на давно дразнившую загадку. Района даже усомнилась в том, что мать поняла смысл услышанного.
‒ Ещё до прошлого полнолуния.
Диормед нисколько не разделял возбуждения Морин. Напротив, искра безумного веселья в нём потухла окончательно, и он насупился.
‒ Мы ждали твоего появления, но всё напрасно. Твой бог не сообщил тебе о беде.
‒ Я молилась за вас, ‒ сухо сказала Морин. Староста покачал головой.
‒ Молитва ‒ благое дело, если она приносит спасение наравне с припарками и снадобьями. Но для нас спасения не было. Ни в чём.
На улице засвистел ветер. Района ощутила касание воздуха голыми лодыжками.
‒ Мы молились Трёхликому. Приносили жертвы. Он не помог...
‒ Вам стоило послать за мной.
‒ Разве твоя дочь не рассказывала тебе? Она часто бывала здесь. По счастью, мор обошёл её стороной...
‒ Кейра! ‒ воскликнула Морин и тут же сникла. Района поспешила спрятать глаза, словно в деяниях сестры была и её вина.
‒ И с чем ты пришла сюда? Что за беда привела?
‒ Я... ‒ Морин запнулась. Её пальцы рассеяно постукивали по столешнице. ‒ Неважно, Диормед. Ясно одно ‒ ваша беда и моя связаны, но... Нет, я не в праве просить у вас помощи.
‒ Аодфин предал нас.
Района вздрогнула, ожидая от матери гневного "не называй это имя впустую", но Морин молчала. Пусть порой Района мечтала сбежать, когда мать принималась за нравоучения, в этот миг она понимала: сейчас как никогда кстати пришлась бы её твёрдость духа и вера, облачённые в резкие слова.
Но Морин слепо смотрела перед собой и не издала ни звука. Ветерок из приоткрытого окна впустую трепал выбившуюся из пучка медную прядь.
‒ Морин... Многие здесь мечтают спалить твой дом. Зовут его пристанищем чароплётов и прочего лиха. Но я не виню тебя. Ушедших не вернёшь местью. Ты тоже обманулась ложным богом.
Диормед поднялся на ноги и принялся бродить из угла в угол, словно загнанный в клетку волк. Деревянный пол скрипел под его тяжёлыми шагами.
‒ Я не стану тебе вредить и не позволю другим. Но и помочь не смогу. Уходи, жрица.
‒ Да хранят тебя боги.
Морин направилась к двери. Района в последний раз оглянулась на Диормеда: он застыл, глядя вслед жрице, и печать тоски ‒ смертельной, безысходной, ‒ вновь проступила на его постаревшем лице.
За себя Морин ни капли не боялась: уверенная, что её наказание ‒ в неспособности хоть чем-то помочь, она и подумать не могла, что мор опасен для её смертного тела так же, как для любого живого. Однако зараза всерьёз угрожала Районе, этой невинной душе, и могла отнять у Морин последний луч надежды.
Тусклые глаза выживших, злые и усталые, следили за каждым шагом жрицы. Она спрятала Району под своим плащом ‒ только так можно было защитить ребёнка от хвори и ненависти.
Морин ждала, что ведомые гневом крестьяне вот-вот преградят им путь несмотря на обещание Диормеда. Тогда она сама превратилась бы в загнанного зверя ‒ рвала бы, кусала, царапала и била до последнего вздоха, но не позволила никому прикоснуться к дочери.
Морин шла в деревню со смутными надеждами. Нужно было встретиться с людьми, полными жизни, веры, силы ‒ и её пошатнувшаяся вера вновь обрела бы мощь. Белое пламя разгорелось бы в чашах дома-в-туманах так ярко, как не горело ещё никогда.
Но те, кого она увидела ‒ не люди даже, а тени, обескровленные, ослабшие и оттого полные злобы, подобно пойманным животным, ‒ едва ли могли дать ей хоть крупицу того, что она искала.
Никто так и не бросился на жрицу. Даже оставив деревню далеко за плечами, Морин продолжала чувствовать на спине тяжёлый взгляд ‒ словно сам мор воплотился в зрячем теле и смотрел ей вслед. Она в очередной раз прошептала молитву, прося у Аодфина защиты, и тревожное чувство наконец улеглось.