Часть 27.
И если бы она не была заперта в той маленькой, но довольно роскошной комнате, ветви дерева, бьющиеся в окно под порывами ветра, казались бы ей бесконечно прекрасными. Но сейчас они будто насмешливо хохотали над ней: «Смотри, мы свободны. Мы снаружи. Качаемся туда, куда захотим. А ты — там, взаперти».
Алия вспыхнула от ярости и резким движением дёрнула тяжёлую плотную штору густого цвета спелой вишни, наконец закрывая этот проклятый вид, смотрящий на неё из окна.
Комната тут же лишилась мягкого золотистого света сумерек.
На ней было небесно-голубое платье, которое надели на неё, пока она была без сознания. На шее — жемчуг, жемчуг и в ушах. Впервые в жизни она возненавидела свою мягкость и простоту. Неужели нельзя было просто быть добрым человеком?.. Почему это обязательно используют против тебя? И почему именно те, у кого вместо сердца в груди залит свинец, так жадно тянутся к этому?
Хм... может, именно поэтому.
Всё до смешного просто: у них нет сердца, вот они и пытаются вырвать его у того, у кого оно есть. Конечно же.
Хорошо ещё, что у её сердца есть защитник.
Алия прижала ладонь к своей белой груди, красиво вздымавшейся под тугой шнуровкой шёлкового корсета.
— «Рафаэль...»
Каждый удар её сердца посылал сигнал тому, кто жестоко похитил его, но хранил с мучительной жадностью. И даже эти жалкие 0,4 секунды между ударами не приносили сердцу покоя.
А когда открылась тяжёлая деревянная дверь — одна только глухая протяжная скрипучесть которой уже намекала на её многолетнюю историю, — сердце забилось ещё сильнее.
Мужчина поправил очки и закрыл за собой дверь, не спеша подходить ближе.
Алия смотрела на него с такой откровенной ненавистью, что мужчину это даже развеселило.
— Ненавидишь меня?
— Да.
— О-о... вот так сразу?
— ДА.
Алия стояла с идеально прямой спиной возле окна, штору которого закрыла несколько минут назад, а вошедший мужчина медленно сделал несколько шагов вперёд.
— Может, всё-таки выслушаешь меня? — он снова поправил очки.
Из горла девушки вырвался скучающий, почти презрительный смешок.
— Последний раз, когда я тебя послушала, я прыгнула в реку, — отчётливо выделила она каждое слово. — Что ты собираешься сказать теперь, Жак?
Его имя прозвучало с какой-то странной горечью.
Продолжая расхаживать по комнате, Жак заговорил:
— Пойми же, Алия. Ты не обычная.
— О, прошу тебя... избавь меня от этой дешёвой драматургии.
— Какая же ты стала упрямая, — заметил Жак, обернувшись к ней. — Похоже, твой защитник действительно сильно на тебя повлиял.
Алия лишь бросила на бывшего друга холодный, жёсткий взгляд и ничего не ответила.
— Алия, просто смирись с тем, что есть, — он остановился прямо перед ней, всё ещё сохраняя дистанцию. — Ты ведь именно для этого и рождена. Чтобы мы забрали твоё сердце, понимаешь?
— Нет, не понимаю, — глядя мужчине прямо в лицо, ответила Алия. — Я знаю только одно: я обычная девушка из самого обычного города. Библиотекарша в паршивой библиотеке. А мой друг детства, которого я считала почти родным, оказался подонком.
Жак ничего не ответил, но то, как потемнело его лицо, ясно показало — её слова всё-таки задели его. Или как минимум пришлись не по вкусу.
— Я всё ещё люблю тебя, Алия.
Она ошеломлённо замерла. Из её ноздрей вырвался резкий выдох, и растерянно, почти неверяще, она спросила:
— Кто угрожал меня удушить?
— Я был зол.
— Кто довёл меня до того, что я прыгнула в реку?
— Я был обязан.
— Ха... как удобно.
Жак подошёл ближе, начиная нарушать ту самую нормальную дистанцию между мужчиной и девушкой.
— Я не желаю тебе зла. Если подчинишься, мы не станем мучить тебя. Когда заберём твоё сердце, постараемся хотя бы сохранить тебе жизнь.
Остановившись совсем рядом, он медленно коснулся кончиков её волос.
— Отойди от меня, — упрямо прошептала Алия.
Но Жак словно загипнотизировался их мягкостью.
— Не упрямься... прошу тебя. Ради нашего детства — послушай нас.
— Даже не смей мне о нём напоминать...
— Мне придётся причинить тебе боль, Алия. Придётся сломать тебя силой. Поверь, я не хочу этого.
— Хватит промывать мне мозги. Ты уже показал своё настоящее лицо.
— У человеческого лица слишком много сторон.
— И как мне понять, какая из них настоящая?
— Никак.
Он продолжал осторожно перебирать её волосы, а Алия всё ещё не отталкивала его — лишь потому, что пыталась вытянуть из него больше слов.
— Иногда настоящие — все сразу. Я всё тот же Жак из школьных лет. Я важный член «Ока Тьмы». И я могу стать тем, из-за кого ты будешь рыдать навзрыд, понимаешь? И всё это носит одно имя — Жак Флин.
Алию мутило от происходящего. Её грудь тяжело вздымалась, а пальцы сами сжались в маленькие кулаки.
— Я пришёл предупредить тебя, Алия, — сказал он, отпуская её волосы. — Мне очень хочется, чтобы ты поняла и подчинилась.
А потом развернулся и ушёл с той же тяжёлой, давящей невозмутимостью, с какой вошёл.
Алия не понимала, что чувствовать. Что думать. Что делать.
Делать?..
А что она вообще может сделать?
Чтобы сбежать — наверное, ничего.
Она может только быть сильной. И надеяться... надеяться, что ворон услышит её сладкий зов.
Тяжело вздохнув, она отдёрнула штору, позволяя солнечным лучам из окна хоть немного согреть её лицо.
И увидела, как сестра София машет ей рукой.
~~~
— Рафаэль, ты совсем с ума сошёл?!
Кричал Каэль, пытаясь поспеть за бешеным шагом Рафаэля.
Последние двадцать минут тот вообще никого не слышал — ни брата, ни Максуила с Себастьяном, ни сестёр монастыря... Он буквально прорвался сквозь всех и стремительно шёл к своей чёрной машине.
Его рука уже легла на ручку двери, когда Каэль резко схватил его за запястье.
— Да остановись ты наконец!
Первые две секунды Рафаэль буквально разрывал его взглядом, а затем из горла вырвался горячий, рваный выдох.
— Убери руку, Каэль!
— Нет. Не отпущу, пока ты не успокоишься.
— Я спокоен, — произнёс он с настолько предельным нервным напряжением, что Каэль только ядовито усмехнулся.
— Ага. Спокоен. И сейчас этот «спокойный» человек сядет за руль и поедет... куда? Ну? Куда, скажешь мне?
Рафаэль даже не смотрел на брата. Его корпус вздрагивал от тяжёлых вдохов, чёрные глаза метались из стороны в сторону, судорожно выискивая выход... и не находя его.
— Рафаэль, ты даже не знаешь, что делать и куда ехать...
— И что ты предлагаешь? Сидеть на месте и рыдать?! — резко оборвал он Каэля.
— Нет.
Голос был другим. Чужим.
Голосом того, кто вообще не должен был здесь появиться. Того, из-за кого все неизменно замирали и оборачивались.
— Дед?.. — выдохнул Каэль.
А Рафаэль уже шагнул вперёд к нему.
— Зачем ты здесь? Ты знал?.. М-м?
— Успокойся, мальчик!
Он остановился прямо перед старшим внуком. Быстро окинул его взглядом... и не нашёл прежнего Корвинуса.
Казалось, перед ним всё тот же Рафаэль, но...
Кулаки больше не рвались в драку — они лишь судорожно сжимались. Взгляд больше не резал насквозь. На этот раз Рафаэль пытался избегать его.
— Тебе стыдно? — болезненно тихо спросил Гектор.
И жевательные мышцы дёрнулись на щеках Рафаэля от того, как сильно он стиснул зубы.
— Помоги...
Тело Гектора осталось неподвижным, но глаза...
В них впервые промелькнуло нечто похожее на потрясение от этого одного-единственного слова, прозвучавшего с таким ужасающе тихим отчаянием.
Руки, спрятанные в карманах идеально выглаженных брюк, медленно сжались.
Он лихорадочно перебрал в голове всё, что могло произойти, чтобы Рафаэль сдержал свою ярость по отношению к нему... и прошептал просьбу о помощи.
— Вижу, дом Божий всё-таки оказал на тебя влияние.
Он попытался спрятать под насмешкой то, что на самом деле почувствовал от взгляда внука.
Рафаэль посмотрел на деда ещё более мрачно и повторил:
— Ты поможешь?
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Для начала... не играй со мной. Не смей играть, — процедил он сквозь зубы. — Один раз... я уже терял, дедушка. Не дай мне потерять и во второй раз...
Старое лицо Гектора исказилось настоящим ужасом.
Рафаэль впервые назвал его «дедушкой».
Казалось, земля ушла у него из-под ног, оставив тело висеть в пустоте.
Глаза Рафаэля блестели от эмоций — тем самым блеском, который сжимает горло и не даёт нормально вдохнуть. Его горло будто было забито тугим комом беспомощности.
С губ Гектора сорвался лишь резкий выдох — и в нём не было ни капли насмешки.
Потому что прямо перед собой он увидел картину, которую все эти двадцать лет с чудовищным трудом заставлял себя стирать из памяти.
Это был Рафаэль.
Высокий. Взрослый. С идеально прямой спиной, крепкими руками, стиснутыми кулаками и морщиной на лбу, появившейся слишком рано для его возраста.
Но в отражении глаз Гектора он всё равно был маленьким мальчиком.
Тем самым ребёнком, который беззвучно сидел в щели дверного проёма и плакал так тихо, чтобы никто не увидел.
Остальные, наблюдавшие за этими двумя кровными родственниками, ставшими врагами, молчали — словно боялись разрушить этот момент.
И сестра Доротея, вышедшая последней, увидев их обоих, тяжело вздохнула.
Последний раз Гектор и Рафаэль стояли друг напротив друга вот так — на похоронах Элегии, матери Рафаэля.
Тогда всё было точно так же.
И тогда Рафаэль, которому едва исполнилось пять лет, дал своё первое обещание: Убить дедушку, когда вырастет.
Не думаю, что Рафаэль помнил то своё детское, но пугающе взрослое обещание. Но сейчас — впервые — он смотрел на деда с едва заметной надеждой. С надеждой, что тот знает, что делать. Где искать. Как найти ту, которую он не сумел защитить.
Гектор не смог ответить сразу.
Лишь несколько раз быстро кивнул головой.
— Не дам...
Дрожащий голос смог вытолкнуть только эти короткие слова.
Ресницы Рафаэля дрогнули — и произошло то, чего никто... НИКТО не смог бы даже представить.
Он резко шагнул вперёд.
И те самые руки, что ещё несколько дней назад сжимали деду горло, теперь обвились вокруг его старой спины в мучительно крепких объятиях.
Широкие плечи Рафаэля задрожали в руках деда.
И он заплакал.
Горько. Громко. Навзрыд.
Больше не пытаясь удержать ни единой эмоции.
Ни страх.
Ни боль.
Ни ненависть.
Ни тоску.
Ничего!
Рафаэль впервые перестал прятать всё это внутри.
Гектор обнял его в ответ и растерянно провёл ладонью по спине внука, пытаясь успокоить... хотя сам не знал, как это делается.
Даже когда Рафаэль был ребёнком, он ни разу не пытался его утешать.
И уж тем более никогда не видел его в такой агонии.
Тяжёлый плач Рафаэля эхом разносился по всей территории монастыря. Вороны в небе беспокойно захлопали крыльями, а само небо начало темнеть от густых, синевато-чёрных туч.
— Я... самый жалкий ворон...
Выдавливал из себя Рафаэль сквозь рвущий горло плач.
— Тише... — Гектор гладил его дрожащую спину.
— Не могу... не могу, дедушка... не могу...
— Спокойно...
— Что теперь будет?.. Что будет, дедушка?..
— Ты найдёшь её.
— Как?.. — продолжал он задыхаться от рыданий у него на плече. — Я не успел... не добрался... я... я не успел...
— Ты всегда приходишь первым, Рафаэль, — голос Гектора впервые прозвучал по-настоящему уверенно. — И сейчас найдёшь её первым. Раньше, чем мы вообще успеем понять, что делать.
— Не ври мне... только чтобы успокоить.
— Я не успокаиваю тебя. Ты же знаешь, я проклятый старый ублюдок. — с кривой усмешкой повторил он слова самого Рафаэля.
Рафаэль ещё сильнее зажмурился.
Его плечи перестали дрожать.
Но деда он не отпустил.
Наоборот — стиснул ещё крепче, так, что Гектор впервые по-настоящему почувствовал силу ворона.
Дождь хлынул внезапно, без предупреждения, мгновенно промачивая их до самых костей.
Но никто из них не сдвинулся с места.
Впервые Рафаэль обнимал своего деда — человека, убившего его мать.
Впервые Гектор утешал старшего внука, чья боль долгие годы не позволяла ему даже произнести слово «дедушка».
Вот как всё было на самом деле...
Злое Око сдержал своё обещание.
И ворон успел увидеть лишь то, как его невинная лань бьётся в жестокой пасти врага.
Он закричал так громко и страшно, что небо в одно мгновение почернело и пролилось на землю ливнем своих слёз.
Вот... как ворон стал предвестником беды.
Вот почему все называли его голос карканьем, даже не понимая, что это был крик ужаса.
Вот... как он превратился в птицу, которая не умеет петь.