Путь

— Э-э-эй!!! — кричала она, широко раскинув руки и задрав голову к небу, подставляя все жилки, пульсирующие кровавым ритмом, на обозрение. — Я тут! Ну же!!

Она выдохнула и села на корточки, боковым зрением заметив себя в отражении витрины. Викки, гребаная, бесполезная Викки... ей не нужна была Викки, ей нужны были шрамы, ожоги и белый потрескавшийся грим. Ей нужны были жажда, голод и разбитые от тысяч шагов ноги. Ей нужно было ощущать боль, ту боль, что порвала ей связки, ту боль, что разбила ей сердце, ту боль, что погрузила ее в этот сытый, беспечный, безопасный мир, раз за разом разрушаемый ангелами.

На лавочке рядом целовалась парочка. В сумке пиликнул входящим сообщением телефон. Какой-то вонючий бездомный сидел у входа в кафешку и брезгливо рассматривал содержимое купленного ему бургера. Группка подростков с какими-то невразумительно огромными пластиковыми стаканчиками прошла мимо, громко смеясь.

Она задыхалась.

Она задыхалась от шума, от голосов и от этого воздуха. От того, что она дышала чужим дыханием. От того, что она постоянно была в поле зрения, от того, что ее никто не видел. Она задыхалась от человечества.

Викки дикой кошкой бросилась к целующейся парочке, столкнула их на землю, подхватила тяжелую уличную скамейку, с диким ревом подняла ее и швырнула в стеклянную зеркальную витрину магазина.

— Смотрите, — раздались вокруг шепотки, — сумасшедшая. Вызовите полицию. Вызовите скорую. Смотрите. Не смотрите. Включи камеру. Включи прямой эфир. Вот это да.

Тысячи. Тысячи. Тысячи бесполезных пустых голосов.

И когда на землю ступил ангел, когда голоса и шепоты превратились в единый вопль ужаса, сгорающего дотла животного ужаса, Викки запрокинула голову и начала хохотать тем неестественным звуком, что выходит из изломанного изогнутого горла, булькая затекающими слезами.

Она встала, пнула бездомного, выбила из рук подростков стаканы. Толкнула женщину под проезжающую мимо машину.

— ЭЙ!! — завопила она. — Я тут! Я грешу, видишь?

И ангел перевел на нее взгляд, и коснулся ее, и она сгорела, как сгорала каждый раз, каждый день, каждый ее волосок, каждая ее клеточка.

И она открыла глаза перед нетронутой стеклянной зеркальной витриной в облике бесполезной изнеженной Викии.

Она зарыдала, она не помнила, когда последний раз так рыдала, чтобы прям в голос, чтобы сопли текли из носа, чтобы слюна капала из опухших раскрытых розовых губ... Да когда последний раз у нее губы были розовыми... увлажненными... нежными... намазанными какой-то хренью...

Она рыдала и ногтями царапала себе лицо, потому что не могла справиться. Не могла справиться. Не могла справиться.

Не хотела даже.

И когда ступил на землю ангел, она подхватила камень — что это? кусок асфальта? Она подхватила его и побежала, срывая в бесполезном кличе голос... как же она ненавидела свой голос... она подбежала к ангелу, пнула его палец ноги, занесла над головой камень и била его, била, била, била, пока на ней тлела одежда, покрывалась привычными волдырями кожа, тугими пружинками завились от жара прямые волосы. Пока лопались ее губы. Пока выкипали глаза. Пока она не стала пеплом.

И она открыла глаза перед нетронутой стеклянной зеркальной витриной.

Викки села на землю, подтянула к себе гладкие ноги, провела пальцами по ровной коже, ощутив едва заметный укол щетинок, усмехнулась даже. Она ждала. Бродяга отдал ей бургер. Проходящие мимо школьники швырнули в лицо мелочью. Она сидела и смотрела в небо, ожидая, когда содрогнется небо, когда трещинами пойдет земля...

Викки отстраненно наблюдала, как стала покрываться волдырями кожа у целующейся парочки, как у девушки стали выпадать волосы, а у парня вытянулись на усиках глаза. Как их поцелуй превратился в пожирание друг друга с утробным довольным рычанием. Судя по ошметкам розовой ткани победительницей в оргии вышла девушка. Она перевела отвратительные глаза на Викки и облизнула окровавленный рот. Викки протянула ей руку и смотрела, как та исчезает в пасти демона.

Викки резала себе вены. Викки позволяла себя затоптать. Викки проваливалась в адскую пучину того, что оказывалось под городом. Викки раз за разом возвращалась.

А Девочка, запертая под идеальной рыдающей маской беспомощности Девочка с белым лицом — она бегала, заглядывая в лица. Она искала Охотника. Она искала Щенка со сломанным хвостом. Она искала Парня с душой змеи. Она пыталась, Господь свидетель, она пыталась проснуться.

Девочка с белым лицом понимала, что каждая секунда ее сна, возможно, убивает их там, наяву.

Девочка с белым лицом наблюдала, как раз за разом умирала Викки, и пока ее сон перезагружался, она бежала вперед, она подходила к ангелу, дергала его за одежды и рисовала знак вопроса в воздухе, и ангел плакал раскаленными слезами, глядя на нее. Она звала, звала, звала, звала их, но не могла найти отклика.

Девочка с белым лицом даже пыталась молиться, пока бесполезная гребаная Викки снова и снова сгорала.

И Девочка с белым лицом решилась.

Девочка с белым лицом сняла с Викки ботинки и носки, измазала ей лицо какой-то грязью и отправилась в путь. Она с удовольствием смотрела, как ее стопы оставляют кровавые следы на вздыбившемся асфальте. Она подставляла солнцу лицо. Она вырвалась из замкнутого круга и шла.

Девочке с белым лицом, казалось, что она идет по знакомым местам. Вот гора, вот Орден, вот лес и болото. Вот машина. Вот неразрушенный дом. Вот тут будет пустыня...

Она шла.

Она больше ничего не умела.

Она шла на запах Щенка со сломанным хвостом.

Она шла на смех Охотника.

Она шла по памяти к Парню с душой змеи.

Девочка с белым лицом проходила мимо ангелов, и они провожали ее взглядом алых солнечных глаз, медленно поворачивая ей вслед свои лица.

Парад планет.

И ей все казалось, что вот она, тень тени. Вот она спина Парня, протяни только руку, что вот сейчас она догонит их, но гребаная, Господь, бесполезная Викки открывала глаза напротив стеклянной нетронутой витрины.

И, сжав зубы, Девочка начинала все сначала. Эти поиски, эти метания по миру. Казалось, веками она шла и смотрела, как ангелы приводят все к гармонии, превращая этот грязный хаотичный мир в идеальную тихую пустыню, на ровной глади которой виднеется тень.

Грянул гром. Сухой. Глухой. Такой "ту-ду-дум", сотрясающий каждую клеточку тела.

— Привет, — сказал Парень с душой змеи.

Он стоял рядом с ней — то ли с Викки, то ли с Девочкой с белым лицом. Он улыбался грустно, и на щеках его не блестела чешуя, и глаза были, оказывается, голубые с вполне себе круглым зрачком. А еще веснушки... Девочка с белым лицом потянула к лицу Парня дрожащие пальцы.

Ту-ду-дум.

Боковым зрением она увидела какое-то движение в витрине. Нехотя, как-то болезненно, словно ей что-то мешало, словно это руки Парня на ее щеках не давали, Девочка с белым лицом обернулась и замерла.

Да-да.

Там Парень с душой змеи улыбнулся ангелу, глядя в глаза, и распался на хлопья пепла.

Ту-ду-дум.

— Ну вот мы и снова вместе... — прошелестел ветер голосом Парня.

Девочка с белым лицом замерла. Она хотела визжать. Да, снова визжать. Как тогда, оказывается. Как уже было. Как было, но она забыла.

Да как могла она.

Как посмела.

Все эти годы в Ордене, чтобы забыть самое главное.

Ту-ду-дум.

— Ну-ну, — погладил пепел Девочку с белым лицом по щеке.

Она улыбнулась небу. Оскалила черные зубы. Запустила руку себе в грудь и достала на ладони свое черное, все в шрамах и ожогах сердце.

Ту-ду-дум

сказало оно.

И Девочка сжала кулак.

Она успела услышать протяжный вой.

Охотник опустил голову себе на согнутые колени и аккуратно положил на землю руку не проснувшейся Девочки с белым лицом. Под его пальцами больше не бился пульс.

Взвыл Щенок, проклиная небо.

Сердце было разбито.