Глава 45. Дока на доку
Лучше ваша живая ненависть, чем тишина надгробий.
Ворота на кладбище были крепко заперты. Но Юшка не заробела, постучал в них раз, другой, а потом со всей дури, как боднет: лязгнул засов, отворились ворота. Негодующе каркнул седой ворон, пролетев у баггейна над рогатой макушкой, та лишь шерсть на загривке встопорщила.
— По-моему, то не слишком уважительно, — попрекнул фейри Людвиг, ступая на кладбищенскую землю следом.
Юшка фыркнула:
— Мы пришли сюда разорять могилу. О каком таком уважении может быть речь?
— Так-то оно так, но...
— А если мы потревожим прочих умерших? — перебила спор обеспокоенная Пыля.
— В смысле «если»?
— Юша! Мы уславливались на одного мертвеца!
— Нашла кому на слово верить!
— Юшка!!!
Людвиг ободряюще улыбнулся травнице:
— Не робей! Мы всего-то идем поднимать из могилы самого могущественно колдуна всех времен с помощью темной ворожбы! Ну, что может пойти не так?
— Могу начать перечислять.
— Юша, немедленно прекрати! — взвизгнула Пыля. — И ты, Людвиг, тоже! Вы оба делаете только хуже!
— Прости.
На горизонте вспыхнула белым светом зарница. Травница крепко зажмурилась и втянула голову в плечи, предвкушая раскат грома. Но его не последовало. Небеса безмолвствовали.
— Дикая Охота на пике октября. Ноябрьские грозы. Когда смутные времена пройдут и все встанет на свои места? — заканючила девушка, громко вздыхая и плетясь следом. — Ну, а ежели этот ваш Епископ проснется в дурном расположении духа и оторвет нам головы?
— Ну, будешь без головы ходить. Все равно она тебе ни к чему, — равнодушно отозвалась баггейн.
Пыля замерла на месте. Ну уж дудки! Она всерьез намеревалась развернуться и пойти обратно, как тут Людвиг подхватил ее под локоть.
— Да шутит она, не оторвет нам Епископ Готтскаульк Жестокий головы! — предпринял очередную попытку подбодрить подругу, заговорил МакНулли. — Он, в свое время, и колдуну Лофту ее не оторвал. А тот ведь тоже пытался пробудить Епископа и завладеть «Красной кожей», дабы приумножить свое колдовство.
— И чем дело кончилось?
— Ну-у-у, — Людвиг резко поник и неловко почесал затылок, — удачей дело не обернулось. Легенды сказывают, что с той поры Лофт повредился в уме: он стал бояться темноты и с наступлением сумерек спешил зажечь все светильники. Он часто бормотал: «В субботу, в середине Великого поста я буду уже в Нави». А потом одним утром Лофт отправился рыбачить на озеро. Тихая погода держалась весь тот день, но лодки и след простыл! Даже обломка от весла и то не нашлось. Но один человек клялся, что видел, как из воды высунулась серая мохнатая лапа, схватила лодку и вместе с Лофтом утащила на дно. Но как знать, быть может Епископ в том и не повинен!
Пыли в то верилось с трудом. Не стоило ей сюда приходить. Неужели она одна чувствует надвигающуюся беду?
Девушка нехотя шла и украдкой бросала взгляды из-под ржаных ресниц на потемневшие надгробия, оплетенные ежевичной лозой и чувствовала, как та лоза тянется к ее ногам, как вонзает острые шипы под кожу и пускает в кровь яд...
— А тут многое ежевикой поросло, — как бы невзначай подметила травница, стараясь держаться подальше от цепких колючек.
— Оттого, что земля проклята, — не оборачиваясь бросила Юшка.
— На острове Окух напротив ежевика считается священным растением, — тут же вклинился Людвиг. — Там верят, ежевика растет на могилах тех умерших, чьи души обрели покой.
— То алая ежевика, травник хренов.
— Оу...
Разговор затух, шествие продолжилось. Всполохи зарниц озаряли своим светом Фэрн-Дэнское кладбище с его покосившимися крестами и недобрым духом. Могилы, поросшие мхом, оплетенные ежевичником, усыпанные опавшей листвой, тленом и прахом выглядели зловеще, сторожа вечный покой вперемежку лежащего люда: от ученого духовенства до простого горшеня. Бессчетное число могильных камней, вытесанных из песчаника, надгробия рядом с надгробием, вкопанные под разными углами, прижатые друг к другу до того тесно, верно боятся окружающую их тьму. Памятники со стертыми ветрами и дождями словами и памятники вовсе без оных, накренившиеся от старости, ушедшие под землю. Дорожки судеб, летопись, выгравированная на камне, чей автор давным-давно позабыт.
Каждый камень здесь шептал свою историю. Пыля всеми силами старалась не вслушиваться в их шепот.
Со стороны Пустошей Орлиного Озера продолжали без конца сверкать зарницы. Ярились земли, Берегиня-матушка посмела их оставить. От Сент-Кони до Фэрн-Дэн несколько дней пути. Через обратный мир, где иной ход времени и законы, они проделали его за пару часов. С одежей на изнанку они шли, сквозь мир, полнившийся лешими, ведьмами да русалками, молочными реками и кисельными берегами. Было это там, где и не было, за морем аккурат да еще три шага назад, где поросенок — хвост закорючкой землю рыть своих братцев учит...
Они шли покуда верещатник не сменился папоротниковым логом. Покуда не вышли к воротам погоста, не вывернули рубахи и не воротились в прямой мир.
Всю дорогу Пыля проделала, потупив голову и крепко сжимая ручку корзинки с дарами для поминальной тризны, кою несла. Непривычно угрюмая и молчаливая. Не по сердцу ей были чудеса обратного мира. Людвиг посматривал из-за плеча на понуро бредущую девушку. Он хотел обратиться к ней. Подбодрить. Но не знал, как. Не знал, что ее гложет. Опять. Опять он не смог сыскать нужных слов, чтобы развеять тьму в чужой душе.
Травница сразу была не в восторге от их задумки. МакНулли предлагал ей остаться на мельнице, но Юшка настояла, что пойдут все:
— Окстись, благерд, я токо с того света, почитай, воротилась. А нынче ваши с щенком человечьи рожи на своем горбу волочь на другой конец Схена? Хлебом, солью в обратном мире потчевать? Вурдалаков отгонять? Хрена лысого! Я и тебя одного сейчас с трудом проведу, пусть ты почти и завсегдатай. Пускай, вон, блаженная тоже пользу приносит!
Больше Юшка пояснять ничего не стала. Отправились вчетвером.
Старожилы прозывали кладбища садом. Печальный и тоскливый, заросший высокой травой и тисом, чуждый заботливым рукам садовника, но все же сад. Сад, в котором отчаянье и смирение, тьма и свет, могильный холод и живое тепло свечей сплетались в хрупком равновесии. Равновесии, что так легко нарушить.
Туман дышал холодов, облизывая ноги, как верный пес. Юшка проворной козой-дерезой скакала с одного покренившегося надгробия на другое. У Пыли замирало сердце: она все ждала, что стук копыт о камень пробудит умерших. В конце концов, оборотень устроилась на покатом холмике, который раньше не иначе был чьим-то курганом. Кутаясь в туман она выглядела еще одним кладбищенским кошмаром.
— Мы пришли? — справился Людвиг, оглядываясь.
— Хрен его знает.
— А? Ты не ведаешь, где могила Епископа?
— Почем мне знать? — беспечно зевнула Юшка во все желтеющие клыки. — А коль и знала бы — легче не стало бы. Могилы блудные. Сегодня здесь, завтра — там. Копыта сотрешь бегать, искать.
— И как быть?
— Покликай.
— Позвать? — не поверил МакНулли. — И все?
— Ну хошь, спляши!
От плясок «на костях» Людвиг воздержался. Скинув с плеча лопату, он прокричал:
— Епископ Готтскаульк Никлассон Жестокий, ау! Вы где? Ау! А... Ай!
— Сыскался, — хмыкнула Юшка, покуда Людвиг на одной ноге прыгал вокруг могильного камня, об который саданул колено. На камне всамделишно значилось имя колдуна. — Че встали, огузки?! Айда, за работу! Один — копать, другой — читать, третья — поляну накрывать. В темпе!
— А ты?
— А у меня копыта.
— Очень смешно.
Пыля опустила корзинку и взялась складывать Краду. Поверх нее расстелила рушник без вышивки обережной и поставила деревянную утицу с поминальными дарами: кутьей, пирогом, пивом и мелкими серебряными монетками.
— Мы будто на Девятины или Сороковины пришли, — заметила девушка, обсыпая Краду зерном.
— Хавтуры соблюсти надо, — впервые за ночь подал голос Дункан, пролистывая «Серую кожу» в поисках нужной страницы с заговорами. — Иначе никак.
— Хавтуры? — недоуменно переспросила Пыля.
— Поминальные обряды или похороны, — тут же растолковал Людвиг, плюя на ладони и хватаясь за черенок лопаты. — Так на Слохиа их величают. Ты с тех островов?
Дункан нехотя кивнул.
— Добро! Я там был прошлой весной, изучал идльквели. Мне несказанно свезло: довелось повидать кита-лошадь, кита-свинья, красного кита и...
— И меньше слова, больше дела! — рявкнула с кургана фейри. — А ты, блаженная, поджигай Краду. И день куда-нить петуха! Он все поминальное зерно, скотина в перьях, склевал! За каким лешим ты его вообще с собой взяла?
Травница торопливо подхватила кочетка на руки. Тот исхитрился выбраться из корзинки и во всю прогуливался вокруг Крады, норовя заглотить вместе с зерно и серебряные гроши.
— Духи ночи исчезают с первым петушиным криком! — наставительно заметила девушка, пеленая петуха в тряпье, почто младенца в пеленки, и укладывая обратно в корзину. — Авось, он нам пригодится? К тому же, я не могла оставить Освальда без присмотра на мельнице. Кутничка нет и его может сожрать Куня!
— Освальда? Ты этому суповому набору и имя дать успела?! Боги! А здесь его могу сожрать я!
— Не можешь!
Смекнув, что спор сей может тянуться долго Дункан сам запалил Краду, молвив словеса на огонь, когда тот разгорелся, парень прочел прославление Рода, а после попросил у Велеса Оберега от Навьих Духов:
Велесе Боже,
Сам тьмы преможе!
Ставь коло ны
Высоки тыны,
Чтоб Кощны рати
Не могли яти
Во людях — Живу,
А в Родах — Силу! Гой!
Сперва Людвиг срубил мерзлую землю сверху топором, а там и за лопату взялся, копал, копал покуда не увидел обитую железом гробовую доску на двенадцати замках — то первый из трех гробов был. Сказывали, только сам Епископ Жестокий может отворить гроб. Изнутри.
Дункан покрепче сжал края колдовской книги. Обратной дороги нет. Он хрипло зашептал заговор, дабы вернуть обмершего к жизни. Слова давались ему с трудом, раздирая больное горло когтями, но он не останавливался:
Зачем ты, внук Даждьбожий Готтскаульк,
Перешел за горы высокие,
Куда тебе переходить не до́лжно?
Зачем ты, внук Даждьбожий Готтскаульк,
Переплыл за реки глубокие,
Куда тебе переплывать не до́лжно?
Зачем ты, внук Даждьбожий Готтскаульк,
Вкусил стра́вы Мертвых,
Коей вкушать не до́лжно?
Зачем ты, внук Даждьбожий Готтскаульк,
Надел одежду Мертвых,
Коей тебе надевать не до́лжно?
Вы, горы высокие, поворотитесь!
Вы, реки глубокие, расступитесь!
Ты, стра́ва Мертвых, хвоей еловою оборотись!
Ты, одежда Мертвых, на́полы разойдись!
Ты, внук Даждьбожий Готтскаульк,
Назад к Живым — в Явь возвратись!
Слово мое твердо, как Алатырь-Камень,
Волею Велеса, всякую силу осилит!
Да будет так! Истинно так! Гой!
Затряслась земля на погосте. Зашатались надгробия. Ойкнув, прижала Пыля корзину с петухом покрепче к груди, ухватился за лопату Людвиг, вздыбила шерсть Юшка. Отворились двенадцать замков, показался второй гроб, что во серебре был.
Читал Дункан заговор дальше:
Готтскаульк! Готтскаульк!
Оборотись! Оборотись!
С Дороги Мертвых вернись!
С Дороги Мертвых вернись!
К Жизни возвратись!
В Явь возвернись!
В Явь возвернись!
Тебе Велес велит!
Тебе Велес велит!
Готтскаульк! Готтскаульк!
Разверзлись иные могилы. Стали выходить из них костомахи — не устоять тем было пред заговором пророненном на проклятом погосте, дабы пробудить проклятого колдуна. Хрустели они костями, щелкали зубами, тянулись из земли костлявыми руками. Зажглись блуждающие огни — летающими змиями парили те меж могильных камней. За стволами тиса, то там, то сям, мелькал призрачный женский силуэт. Одежа бела, как снег, на голове смоляной убор, и смоляной платок накинут на тонкие плечи. В глазах-омутах слезы невыплаканные стоят — то Плачка вышла посмотреть, что за дела такие на погосте нынче творятся. Повздыхала, посетовала. Упали наземь три слезинки. На их месте розы морозные распустились.
Со всех четырех сторон хохот нездешний раздался. То прекращался, то начинался он. И стыла от сего смеха кровь в жилах. Тоненько звенел колокольчик. Неясные темные тени, что напоминали размытые людские фигуры в лохмотьях, бродили среди деревьев.
От страха Пыля не могла двинуться с места. Лишь сильнее прижимала она корзинку к груди и вглядывалась в подступающие со всех сторон умерших и духов.
Отворились замки на серебряном гробу. Сверкнул в сполохах зарницы гроб золотой. Еще неистовей начал читать заговор Дункан:
Матушка Мара,
Держала — отпускай!
Жива, прибывай!
Готтскаульк, оживай! Гой!
Раздался тут страшный грохот, отворилась золоченая крышка гроба и поднялся мертвец с посохом в руке и красной книгой под мышкой. Сурово глянул Епископ на собравшихся и устремил свой мертвый взор на обомлевшего Дункана:
— Хорошо ты поешь, сынок, — насмешливо произнес колдун, — лучше, нежели пел Лофт! Сто тысяч приветствий Ноябрьской Баггейну! — обратился Епископ к Юшке.
— И тебе брыдлый дока мой пламенный привет, — сплюнула фейри, обернувшись человеком и представ пред Готтскаульком Жестоким во весь невелик рост. — Погляжу, черви тебя до сих пор не доели. Понимаю, я бы тоже брезговала эдакую дрянь жрать!
— Истинно, твое зубоскальство не знает границ! — колдун посмотрел на нее с лукавым блеском в пустых глазницах. — Зачем явилась ты на мою могилу и потревожила мой покой?
— А ты угадай с трех раз!
Епископ покачал головой. Осыпались с гниющей плоти жуки-могильщики, как жухлая иглица с елки.
— Ох, могли бы раз воскресить ради чего занимательного.
— Харе ныть, пень старый, гони сюда книгу!
Юшка вцепилась в «Красную кожу», будто голодная собака в кость. Дока с непроницаемым лицом подпустил оборотня к себе, но книгу из рук не выпустил.
— Пусть дерзость твоя и безгранична, но моей «Красной кожи» тебе все равно не видать! — Пустые глазницы Епископа вспыхнули синими языками пламени. — Твои земли на востоке от солнца на западе от луны. Здесь твоей воли нет. Отступись!
Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. Мнилось, еще чуть-чуть и они опустятся на землю, придавив всех своей тяжестью. Фэрн-Дэн накрыло черным покрывалом.
Юшка разразилась злым смехом. Так смеются в лицо всем Богам, когда понимают, что им нечего тебе дать. Так смеются те, кто смотрит в сердце Предвечной Тьмы, зная, что это его собственное сердце. И ни Боги, ни фейри, ни люди отныне уже не способны тебя устрашить.
— Да шо ты говоришь?! Ай, ай, ай! — наигранно приуныла баггейн. — Отдавай книгу, сярун, пока я твой посох не засунула тебе же в зад! Неужто чаял, что за тремя гробами ты от меня скроешься? Или от Него? Ха! За тобой должок!
Мертвый колдун будто на миг оробел.
— Нет-нет-нет... Нет! Прочь!!!
Пришел Епископ в исступление. Вспыхнул весь синим пламенем. Лизнул огонь и «Красную кожу». Но Юшка книгу крепко-накрепко держит, зубы скалит. Затрещали, раскололись надгробия, неистово завыла кладбищенская нечисть. Начал Епископ Жестокий медленно отступать назад, за собой в могильную яму оборотня утягивать. Всполошилась Пыля, отмерла, отпустила корзину, ухватила Юшку за пояс и айда в свою сторону тянуть.
— Юша, брось ты окаянную книгу! Иначе все рядком на погосте поляжем!
— Люль!
Начала уходить земля у травницы из-под ног. На подмогу кинулся Дункан. На кладбище разыгралась нелепая сценка из детской сказки: Дункан за Пылю, Пыля за Юшку, Юшка за книгу — тянут-потянут, вытянуть не могут.
В налетевших порывах ветра раздался протяжный тончайший крик, что способен был перевернуть нутро и раздробить кости — банши. Быть может они пропели об их гибели.
— Плохо дело, — прохрипел от натуги Дункан.
На ближайшее к Пыле надгробие запрыгнула какая-то тварь. Скрюченная волосатая фигура, глядящая на девушку застывшими, стеклянными глазами. Из приоткрытого рта твари несло смрадом, с клыков капала едкая слюна. Травницу передернуло.
— Они подступают все ближе... Людвиг, подсоби! Людвиг?!
Помощи не последовало.
Людвиг всегда слыл прекрасным бегуном. От прошлого, от ошибок, от ответственности. Бежать! Роя землю, огибая кресты, пригибаясь под хлесткие ветви, перепрыгивая торчащие корни. Вперед! Ноги скользили на облетевших листьях, в ушах неистово стучал пульс, подгоняя: давай, давай, давай!
МакНулли стрелой пронесся, через кладбище над надгробными камнями, колючими кустами и пожухлым папоротником, покуда не достиг порога старой церкви. Трижды пришлось ему толкнуть плечом дверь, пока та со страшным грохотом не отворилась.
Зарница осветила ужасающую картину, разыгравшуюся под церковным куполом: свечи на алтаре переломаны, скамейки поперевернуты, статуи богов побиты, хоругви в клочья изодраны. На полу ветви еловые раскинуты да круг начертан, а рядом с тем кругом упырица — нежить ночная — мальца какого-то за горло дерет, кровушку невинную смокчет.
— Приятной... трапезы, — пожелал упырице запыхавшийся Людвиг. — Извиняюсь, что прерываю. Мне бы на колокольню. Дело срочное!
— Иди, сокол, иди, — медовым голосом пропела нежить, улыбаясь окровавленным ртом. — Подсобил ты мне, и я тебе подсоблю. Туда ступай да ничего не бойся.
— Благодарствую! — кивнул МакНулли и понесся, не оглядываясь вверх по ступеням.
Сколько тех ступеней было не сосчитал Людвиг, а токо забравшись на самый верх колокольни он почувствовал, как та ощутимо шатается. Но и о том некогда ему было размышлять. Каркали разбуженные вороны, скрипели тисы, стенал, словно неприкаянная душа, ветер. Людвиг ударил в колокол.
«Бом, бом, бом!», — разлетелся в ночи колокольный звон по погосту. Замерли, качаясь из стороны в сторону, духи. Задрожали тени. Отшатнулась нежить. Все мертвецы с грохотом повалились под землю.
Победно ощерилась Юшка. Не подвел конопатый мимозыря! Склонилась фейри к остолбеневшему Епископу да змеей прошипела прямо в гниющее лицо:
— Проклята твоя душа отныне и во век: мучилась я сотни лет, буду мучиться и еще столько же, но и тебе свободы после смерти не видать! Слово мое твердо, Матерью Землей хранимо, Огнями не опалимо, Водами не размовимо, Ветрами не иссушимо, Никем не преодолимо! Веком по веку! Гой!
Одно мгновение колдун стоял неподвижно, закрыв лицо рукой, как тут вспорхнул черный петух и сел ему не темя. Встрепенулся, кукарекнул, да и клюнул прямо в лоб! Заскрежетал зубами Епископ Готтскаульк Никлассон Жестокий, вскрикнул диким голосом и упал ничком прямиком обратно в яму. Захлопнулись одна, вторая и третья крышки гробов, затворились замки, на них сверху земля посыпалась, и могильных холм образовался, будто ничего и не было. Просто дурной сон. Сон, от которого в ту ночь проснуться посчастливилось не всем.
↟ ↟ ↟
О Фэрн-Дэнском кладбище ходит недобрая молва. Там ночью горят блуждающие огни. Там могилы кружат с места на место. Там покоится проклятый чернокнижник, а с каждым двенадцатым ударом полуночного колокола из земли поднимаются покойники. Бродят неприкаянные в серебряном свете луны по погосту. А один из них — молодой парень с растерзанным горлом — всякую ночь появляется в старой церкви и молитву безотрывно читать принимается над пустующей домовиной. Что в той молитве не разобрать, но стоит пробить часу ночи, как дух исчезает, напоследок выкрикивая такие слова: «Я видел леди Шоу без головы!».
_______________________________
Горшеня — горшечник.
Крада — жертвенный алтарь, горящий требный жертвенник, костер. На нем сжигали мертвых или приношения умершему.
Идльквели — буквально «злые киты», общее название мифических морских монстров исландского фольклора.
Люл(ь) — половой мужской орган в бранном контексте.
Мимозыря — разиня.