II. Незнакомый брат
— Игра есть Жизнь, – как-то сказал Паскаль, двигая короля на шахматной доске, а затем усмехнулся, и вокруг его глаз залучились морщины.
— Но ты говорил, что Жизнь слагается из... Она не может быть доской, – Лун вскинулся, когда противоречие кольнуло, но запнулся, стих, ибо Паскаль всё ещё смеялся над ним.
– Конечно, Жизнь не доска, но ты – фигура, – рядом с королём двинулся конь, – и тебе нужно Играть.
***
– Да начнётся игра! Пускай поборятся двое за жизнь во славе!
Как знакомы, как родны были прозвучавшие слова! Игра, Борьба и Жизнь — душа встрепенулась в Луне, зашлось сердце, меняя тяжёлый бой на быстрый бег, но Ужас не отступил, напротив — стиснулся кольцом плотнее. Зычно, сильно кричали люди, трибуна вспыхивала волнами синхронно поднимающихся кулаков, а Лун кружил на месте. Дрожала земля — он чувствовал её вибрации пятками сквозь сапоги, дрожал воздух, пока теснились и сбивались в нём запахи: тел, одежд, металла, камня и песка, навоза и дыма.
Как руки Паскаля, Жизнь обладала особым чародейством: она закручивалась и раскрывалась сотней таинственных историй, дробилась и сверкала в тысячах световых и водных гранях, множилась в червоточинах миллиона глаз: жука, паука и редкой для мира скал бледной бабочки, и всегда за порогом этой Жизни Лун чувствовал Продолжение и Надежду.
В кольце трибун тлело иное проявление Жизни. Здесь недосягаемым, но палящим было солнце, удивительно синим – небо. Лун не знал для такого Продолжения, не чувствовал Надежды, только Неизвестность. Выращенный среди скал и стен башни, питающийся туманами и добирающийся до низких, тучных небес одним прыжком, Лун сжимался, терялся сейчас, пока разгорячённый дух народа опалял его слух и зрение. Сначала Паскаль был для него единственным, теперь людей были тысячи.
Загудели трубы. Их объёмный, грудной стон подкосил колени Луна. Трибуны заугукали — недовольные трусостью, люди швыряли в Луна гнилые овощи, а затем смеялись, когда он метался, но всё равно оказывался поражённым и испачканным.
Смех оборвался, когда ветер сменил направление, когда жар чужого дыхания смёл прохладу его течений. Зарычала бархатная глотка, проступила из пыльной темноты поднявшейся решётки.
– А-а-а, Паскаль, — загоготал Старик, и Лун оглянулся всё ещё в наивности, в безудержной мольбе, какую Паскаль умел, но не захотел понять по его лицу.
Так близко Паскаль был к нему всё это время! Занявший удобное место на ближайшей трибуне, он величественно и довольно лицезрел происходящее. Старик сидел рядом с ним.
– Давно ты не встречался с Гармоком, да? Твой первый сын занял лидерство не только в твоей душе, но и в наших списках — твари более лютой не видывал здешний свет!..
Чёрный свирепый змей выбрался на волю. Шипастый хвост его мощно бил по земле, раскидывая песок; раздувались ноздри, шевелились маленькие острые уши, и, словно по личной воле, двигалась и сверкала каждая пластина чешуи. Бесчисленные шрамы полосовали его туловище, мутно глядел один красный глаз. Грузные цепи тянулись за его лапами, удерживали.
«Ты!.. Ты тоже! — вонзился огненный рык в сбивчивый, мутный поток мыслей, и Лун в испуге схватился за голову. Никогда прежде она не говорила чужими голосами. – И тебя я тоже растерзаю, втопчу!.. Втопчу в чрево земли, где нет Жизни, о которой он рассказывал, нет Леса, который обещал! Тебя не станет!... Никого не будет здесь больше по его воле, только я, и однажды и я уйду вслед за вами, я снесу эти стены и спалю это небо дотла!..»
— Я тебе не Враг, – закричал Лун слабым человеческим голосом, — я не знаю, зачем я здесь!..
«Чтобы биться ему на смех и ему на смех умереть!»
Буря поднялась. Люди вскрикнули, как один, повскакивали с мест. Чёрная туча налетела на юношу и, кажется, проглотила его – так надрывно, так пронзительно закричал Лун... Его крик отвердел, углубился, заострился, как заострились его человеские зубы в выросшей пасти. Серый человеческий глаз сделался жёлтым. Лун выкарабкался из-под Гармока толчком, хлопая крыльями, сбивая их костяные изгибы о землю.
Точно вулкан, страхом пробудился Лун от безмятежности: закипела в нём кровь-лава, из носа повалил горячий пар. Лун поворочался в песке, вырос, изломился, оброс мягкой, плотной кожей и белой шерстью, и Старик захохотал рядом с безмолвным Паскалем: «И это твой новый дракон?! Это деревенская кошка, не более!»
Лун вскинул морду вверх — Паскаль стоял, напряжённо вцепившись в перила. Нетерпение и Страсть горели в его глазах. Лун не знал чёрной бездны, из которой они происходили.
Гармок отступился, затаился. Медленно клацая пастью, рычал перекатами тяжёлых камней и... Ждал. За долгие годы жестокой неволи Гармок научился получать наслаждение от неистовства публики; он позволял новичкам открывать бой, ибо они налетали на него беззащитной грудью, как бесстрашные и глупые волны налетают на прибрежные камни. Бессилие взрастило страшного убийцу.
Но Лун не нападал. Крупный и оттого скованный, лишённый в плену маневра, он топтался на месте. Гармок взревел.
Драконы сцепились, сплелись телами. В удушающем клубке чужой силы Лун проигрывал: он никогда не думал, что его широким упругим лапам потребуются страшные когти. Он помыслить не мог, что однажды за Жизнь придётся бороться, что она не станет принадлежать ему тотчас, как только он раскроет глаза по утру.
Вот отчего Гармок так злился, отчего было ему так больно. От Паскаля остались ему только Сказки, Одиночество и страшная, иссушающая Борьба.
Теперь и он вместе с ним. Ясно и полно, мощно и глубоко Лун опознал собственную боль. Он выбил мгновение в этой абсолютно бессмысленной и невозможной войне, чтобы взмыть вверх и метнуться к трибуне, чтобы добраться до ставшего недосягаемым Паскаля, к чьим ногам и рукам он ещё недавно жался, и обрушить на него всю тяжесть своего отравленного ложью духа.
Как только смертоносная тень пала на трибуну, предались ужасу и панике люди. Паскаль обратился к чародейству. И Лун, и взметнувшийся следом за ним Гармок сотрясли небеса рыком и пропали.