I. Шёлковый змей
— Зе-лень, — Лун съезжал вниз по стулу до тех пор, пока угол стола не подхватил его голову. Он удивился, но замер, понимая, что Удобно.
Книжные листы, зажатые в его пальцах, порхали, падали, дрожали от дыхания и создавали своё. Лун улыбался во все зубы — это искусственное движение воздуха напоминало ему Ветер.
– Зе-лень, — Лун подскочил, выпрямился, нетерпеливый, молодой, обжигающий, и Паскаль, бродящий вдоль шкафов задумчивым медведем, обернулся к нему.
– Лес, — сказал он, перенимая у юноши свою книгу, колдовскую и дряхлую, — из зелени слагается лес. Скоро я покажу тебе его.
Лун внял, впитал это обещание, как впитывал от Паскаля всё на свете. Когда Паскаль сел в своё кресло — самое большое в башне, самое тяжёлое, резное и обитое шерстью, златокудрый Лун прибился к его коленям пламенем. Паскаль гладил его волосы, и Лун вновь узнавал Ласку.
Больше Ласки ему нравилось ощущать только Свободу, когда брюхом он скользил по чёрным скалам, высматривая своё отражение в узких ручьях холодной серой воды, и Необычность, когда, змеёй сползая с острых камней, отыскивал между ними тонкое, рогатое и сухое растение. Он кололся об эту Неожиданность носом, и чуял, как в ней тихо обитает Жизнь.
Жизнь Лун тоже любил. Паскаль объяснял, что она слагается из многого: из Труда и Терпения – Паскаль брал в руки жёсткую пряжу, и Идеи – он отдавал Луну новые рукавицы; из Времени и Ожидания — последнее яблоко из корзинки Луна он оставил на окне, и Изменений — яблоко испортилось и засохло; жизнь слагалась из Борьбы. Когда Лун не понял, Паскаль коснулся его груди.
— Ты чувствуешь её внутри себя. Это Борба. Ты хочешь того, о чём ещё не знаешь, мои слова заставляют тебя делать это. Они относят тебя к другим берегам Жизни, когда ты закрываешь глаза, но ты остаёшься здесь, в стенах нашей обители. Это Противоречие. Оно же — Борьба. Жизнь слагается...
Он очень любил это слово – «слагается». Лун пробовал его на язык каждую ночь, оставленный в свете луны и единственной свечи, когда стоял напротив зеркальца. Рассматривая белое и вытянутое лицо, ловкие руки, крепкую грудь и быстрые ноги, Лун думал, из чего слагается он сам.
***
Когда подошло время, Лун не ожидал ничего, кроме Леса и Красоты. Он не знал первого, но научился интуитивно откликаться на второе. Впервые получилось, когда Паскаль ещё дома, в башне, сошёл к нему в красной длинной тунике, расшитой золотом и камнями, вновь – теперь, когда вслед за ним он брёл тёплыми узкими коридорами и находил низкие горшки с рогатыми и тонкими Неожиданностями. Только теперь они трепетали маленькой Зеленью. Лун не касался её, боясь спугнуть то большое, что готовилось открыться ему дальше. Лун ожидал Лес сначала за тяжёлыми ставнями новых башень, затем – за портьерами и мелкими дверями, сейчас – за близкой аркой врат. Лес... Он страстно ждал Лес, цепко всматриваясь в любое смещение теней, и Паскаль, взявший его под руку, лишь усиливал бушующие в его груди Радость и Надежду.
– Это он!.. Юноша. – Громкий хлопок ладоней заставил Луна вздрогнуть.
Преграждая путь к вратам, за которыми ждал Лес, встал мужчина. Он выглядел старше Паскаля, радушно улыбался, но не излучал тепла, и Лун прибился к Паскалю ближе, не готовый внимать ни чужому Языку, ни Телу.
— Да-а, Паскаль, по твоим письмам я представил себе грозного мужчину, опасного дракона, а ты привёл мальчишку! И не жалко тебе будет пустить его на ринг? Ты всё-таки сделал большую ставку!..
Лун задрожал — Паскаль отпустил его руку, отдалился. Чужие тени и настроения завладели его открытым и ласковым лицом, его чутким взглядом и мягкими губами.
— Я растил этого мальчика, – сказал Паскаль весомо, — уверяю, он удивит.
– А!.. — махнул рукой Старик. – Хорошо. Открывайте врата!
Громыхнули железные засовы, и встревоженный Лун ринулся к Паскалю.
– Не оставляй меня! Лю-бовь, ты говорил, Жизнь слагается из Лю-бви!..
Свет накрыл его, свёл холодным огнём его глаза. Луну почудилось, будто он споткнулся, сорвался вдруг со своих скал, ударился, и теперь в его ушах навсегда поселился Шум тысячи чужих голосов.