IV. Квинтэссенция
– Вставай же! – Лун вскарабкался по песчаному склону, хватаясь за чешую Гармока. Громадный дракон не двигался, едва размыкая глаза. – Я не хочу оставаться в этом сухом море — оно обжигает кожу так же, как моё пламя обжигает моё же сердце!.. Вставай! Вставай, и мы пойдём туда, где лежит по ночам Солнце! Там ярко-ярко, там красное и золотое!..
С сухим шорохом двинулось веко
– Гармок обнажил узкий зрачок. Буйство юности задевало его, пока он сам боролся с чародейской отравой внутри себя.
«Ты говоришь о Крае Земли, глупец, – сердито отозвался Гармок, и Лун осел совсем близко к его морде, обхватил её человеческими пальцами, и грозовое дыхание Гармока начало покачивать его вперёд-назад, вспенивать золотые кудри. — А за Краем Земли никогда не угнаться. Но за серыми скалами и не было его полосы никогда, верно? Как бы ты ни поднимался к небесам... Убирайся от меня, сопляк, я должен был растерзать тебя ещё там...»
– Это Он не позволял нам! Паскаль! – настырничал Лун, однако пыл в нём всё же обратился пеплом и тоской. — Но я прогнал его... Совсем прогнал. Мы свободны.
Долго он тормошил Гармока, долго бился с ним, сначала подкупая лаской, следом, когда та не действовала, возмущёнными восклицаниями, и в каждом его неуклюжем шаге прослеживались все обыденные шаги Паскаля. Против воли Гармок слизывал горящим взглядом призрак бывшего любимым наставника, и это по-дрянному играло на его нервах.
Наконец, он взревел, резко поднявшись на все лапы, и его тяжёлый хвост разящим мечом повис над Луном. Стоявший на коленях Лун забросил рисование в песке — нелепыми картинками яркого будущего он стремился завоевать сердце Гармока, как некогда роскошными картинами Паскаль увлекал его самого. Крик затвердел в горле, и Лун просто раскрыл рот.
«Довольно! Коли рвёшься в неизвестность, призывай в свои крылья всю силу, чтобы достать до Края Земли!» – И Гармок взлетел первым.
Песчаная, острая пыль забила дыхательные пути, Лун утонул в её вареве. Сила взмаха крыльев Гармока оказалась невероятной настолько, что снесла Луна с ног, сбросила прочь с серповидного бархана и распростёрла в самом низу. Плача от боли в глазах, засыпанных песком, Лун всё равно видел: чёрная туча целенаправленно рвалась ввысь. Возможно, Гармок всерьёз надеялся однажды мордой прорезать синий купол, сбрызнуть вниз все звезды и слиться с чернотой, которая породила его.
Лун не посмел отстать. Только невесомость рядом с братом могла по-настоящему помочь ему осознать: он не просто свободен, он — Свобода. Непомерная, дурманящая свежестью и влагой; голубая, серебристая, лесная и горная; наконец, сладкая, вяжущая и томная. Он – Свобода, весь Мир и все его Мечтания – Свобода.
Толстыми полозами перекатывались ребристые песчаные тропинки, дрожал на ветру редкий суховатый куст. Двигался караван людей, шли верблюды, тянулись повозки на деревянных лыжах. То появлялся край каравана над пустыней, то опадал за её холмами.
«Люди!» — Ребром выставив одно крыло, Лун прервал полёт стрелы, развернулся, повис в одной точке.
В башне Паскаля не было слуг – Лун никогда не сталкивался с людьми лицом к лицу, а потому они помнились ему по рингу: качающиеся в унисон кулаки, тёмные провалы раскрытых ртов. Люди слагались из Крика, Нетерпения и Голода – там. Здесь они слагались из стройного шага и красивой мелодии голосов. Разноцветность одежд делала их чародейскими бабочками Паскаля, хамелеонами и морскими камешками, ракушками и многим-многим другим, что разводило искры в глазах Луна и волновало его разум.
Лун только вознамерился слететь ниже, поглядеть лучше, втянуть чужеродные запахи, распознать, разложить на «из чего слагается»... Как Гармок рухнул камнем. Чёрной кометой, угольной, мёртвой луной. Он раскрыл крылья, когти его задних лап растопырились, и люди закричали, распались, точно разбитые игрушки. Они попали под шквал огня, но чудом уцелели. Их грозные крики занялись пожаром куда большим, чем истинное пламя Гармока.
«Остановись! Это же!..»
«...Люди! — рык сотрясал округу. Гармок хватал верблюдов и успевал проглатывать их. – Люди, которые натягивали мои цепи, которые били меня цепями!..»
Миновав своих, выбежала вперёд высокая фигура. Натянулась от сильного напряжения, взялась за лук и нацелила стрелу. Лишь тёмные глаза мелькнули в полосе открытого лица – в остальном человек был укрыт от мира с ног до головы. Гармок попытался сокрушить его хвостом и схватить когтями, но пролетел дальше положенного. Человек скатился в песок. Вскочил на ноги и натянул тетиву вновь.
– Это называется Утрата, – Паскаль вдруг с хрустом сжал в кулаке большую шёлковую бабочку, с которой Лун резвился в башне около трёх дней, и Лун оцепенел так, что кусок неразжёванного хлеба выпал из его рта. — Что ты чувствуешь?
Не сразу он тогда протолкнул из себя ответ.
Гармок рухнул в песок. Золотые волны плеснули, усыпали повозки и людей. Необыкновенно длинная и толстая стрела торчала в драконьем сердце, подрагивая в его последних пульсациях.
Стрелок вскинул голову. Его ястребиные глаза сверкнули молнией, и вновь в руках оказалась стрела.
Опускающийся местью и погибелью, Лун мощнее ударил крыльями — его лапы едва коснулись земли – и вернулся к небесам. Стрела держала его. Страх держал его. Ледяной треугольный наконечник не был тёплыми руками Паскаля, чьи движения Лун знал, и чародейство его не походило на чародейство Паскаля – наконечник разил неуловимо, без всполохов и шума.
Испуганные люди подтягивались к оставленному каравану. Копья и мечи появлялись в их руках, их кличи возносились к небесам. Люди ринулись к мёртвому Гармоку, в беспощадной ярости взявшись за его диковинную, крепкую броню шкуры, за его уши, клыки и когти.
Когда песок окрасился алым, точно солнце легло за Край Земли, Лун протяжно и тоскливо взвыл. Он из последних сил работал крыльями и поднимался в небо, но больше всего на свете теперь желал разбиться о землю.
Мир без Паскаля... Нет, настоящий Мир, которого Паскаль никогда бы не сумел создать, оказался жесток, стремителен, непредсказуем и страшен. Куда оставалось бежать в этом Мире, куда стремиться? В каких Лесах и Горах теперь нужно было отыскивать самого себя, когда Мир оказался не просто кулаком и мёртвой бабочкой в нём, а сапогом и железной пятой?.. В одночасье Лун изранился о безкомпромиссные истины этого Мира, точно в тумане попал на скалы. Свобода его обратилась ужасом Одиночества, и оно покинуло берега: ушла на дно страсть, похолодели мечтания и едва давшая побег решительность.
Широко раскрытыми зрачками Лун поглощал силуэт брата и сам отныне мечтал о смерти — в долгом сне Гармок выглядел свободным от страданий и страхов куда более, чем он, Лун, ещё ощущавший стук собственного сердца.