Рябиновая ветвь

ПРИШЛА в себя, уже сидя на полу избы, прислонившись спиной к холодному дубовому столу. В голове шумело, а позади меня кто-то то ли стучал, то ли водил чем-то острым по окну. Скрежещущий звук вызывал мурашки и заставлял морщиться, усиливая головную боль.

Все вещи и предметы были разбросаны в кошмарном беспорядке, как будто вихрь по избе пролетел безумный и буйный. Борясь с головокружением, я встала, пошатываясь, за стол крепко ухватившись. Одна ножка стола накренилась и страдальчески застонала, обламываясь. За рухнувшим столом полетела и я, больно ударяясь локтем.

Когда я все-таки встала, снова донесся странного рода шум с улицы. Сначала это был похоже на шелест листьев, но потом он превратился в грохот и скрежет. Осторожно подошла к окну. За стеклом уже темнела ночь, и в ней вился такой густой и недобрый туман, что жуть пробрала.

Окно в миг затянулось ледяной паутиной, задрожало как будто от невидимого дыхания. Мне пришлось прислониться к стеклу, чтобы хоть что-то разглядеть. Сквозь мутное стекло выскочило туманное лицо. Глаза — две бесцветные пустоты на серой безносой маске. Длинные конечности с нечеловечески гибкими пальцами, вроде ветвей мертвых деревьев, сжимали наличники по бокам.

Существо, которое не было похоже ни на что, что я когда-либо встречала. Худое, с длинными костлявыми плечами, торчащими из рваной, грязной рубахи. Глаза его горели яростью, а пасть раскрыта в широкой улыбке полной острых, как иглы, зубов.

Заметил меня и рассмеялся уродец, а смех его был похож на треск сухих ветвей. Ещё пуще расхохотался и припустил в сторону деревни.

Мороз по коже пробежал. Дел наворотила, улизнул поганец из избы, как-то в обход матушкиных оберегов. А сейчас несется в деревню, перебирая своими узловатыми конечностями. Для чего?

Ринулась к двери, но остановилась, когда вспомнила, что матушка меня заперла.

Дома сидеть — ничего не высидеть. Нужно было что-то делать, кто знает, какую тварь я из Нави выпустила? И упустить её сейчас сулит не только гнев матушки, что мокрыми розгами будет лупить меня, но и кто знает, какую беду навлечет еще?

В погребок пыльный спустилась, который с баней проходом землистым связан, да пройти так смогла.

После душной избы, с облегчением вдохнула свежий осенний воздух. Головой качнула и тоже к деревне побежала, но через пролесок, чтобы на опережение чудовища из Нави пойти, а если повезет, то на полпути перехвачу.

Когда на горизонте уже маячили огни деревни, крик услышала. Не женский, хрипловатый, старческий с надрывным басовитым кашлем.

Старики вечерами не ходят, да и не было у нас их почти, хворь скосила такая, что даже травы бессильны были.

Обернулась я, когда хруст веток позади себя услышала.

— З-с-саберу, — прошипело существо, впиваясь в плечо старейшины деревни острыми когтями, который был так стар и немощен, что и из избы прежде не выходил.

Старец только промычал что-то и обмяк, рубаха его окрасилась алым.

— Отпусти, — я сделала шаг вперед, чувствуя, как ворожба просится наружу.

— Не-е-е-ет, — протяжно взвыло, ухмыляясь, только глубже впиваясь в плоть старика.

— Зачем он тебе?

— Пи-и-и-ища.

— Звери лесные есть.

— Нев-ф-ф-фкусные.

— Пусти, я сказала.

Существо принюхалось и еще больше расплылось в улыбке.

— До-о-омом от тебя пахнет, На-а-а-авью несет. Для тебя в-в-фыбор бу-у-удет. Или он, — существо тряхнула старика. — Или де-е-ети, — оно высунуло язык, облизываясь.

— Все равно по-своему хочешь? Я могу убить тебя.

— Не с-с-сможе-е-ешь, я в-в-фез-сде и нигде.

— Вот и посмотрим, — на моей ладони появилась первая искра.

— Ещё ш-ш-шаг, и я з-саберу всех, оставив только реки с-с-сладкой крови. В-в-фыбирай, в-в-федьма.

— Только старейшину заберешь? Далече уйдешь? Не воротишься?

— Нез-с-сачем далеко, и з-с-сдесь хорошо.

— Что такое ты?

— Много з-с-снать будешь, скоро состаришься...

— Знания на плечи не давят, — я скрестила руки на груди.

— Мно-о-ого з-с-снать – мало с-с-спать, — скалилось острозубое существо. — Кого мне з-с-сабрать? Его? Или в дерев-в-фню в-форотиться?

Выбор стоял между малым злом и большим. И впрямь право существо было, ворожбу спустила, чтобы прощупать незаметно. Не совладать, даже кости заныли от безграничного могущества уродца.

— Забирай его, — слова дались тяжело.

— Проща-а-а-ай, коль не свидимся ещё.

За спиной существа распахнулись крылья и унеслось оно в безлунное небо.

Начал накрапывать дождь. Тварь унесла старейшину и принесла с собой тучи.

Дрожала я, от холода ли, от страха ли – не знала. Дождь уже вовсю хлестал по лицу, попадал на тонкую одежду.

Тянуло меня что-то к реке. И воспротивиться нельзя было. Ныло в душе желание на зов ответить. А у реки грот небольшой, с низким сводом.

Опомниться не успела, как во сне в воду забралась и на мелководье в песке возилась, перебралась поглубже в пещеру. И вот мгновение и в руке я сжимала холодный кинжал, найденный меж камней, в тех самых волнах, что унесли с собой много моих печалей. Кинжал был простой, железный, с рукоятью из дерева, но от него исходила какая-то нездоровая тяжесть.

— Я должен..., — прошептал кто-то над ухом, голос хриплый, неразборчивый, как из-под толщи воды. Я резко обернулась, но вокруг никого не было. Лишь дождь и пустота.

И тотчас в голову проник голос и рассказ печальный.

Давно здесь хожу, жду. Берегу тех, кто найти его пытается. Отец выковал, а я не сберег. Столько лет прошло, а он как новый. Договор с богами у него был, что кинжал получится прекрасным. Но несчастье одолело. Каждый, кто пользовался им умирал вскоре, а напившись крови сияла сталь пуще самоцветов, радуясь как будто.

Боги умолчали.

С давних пор, он хранит проклятье, унаследованное от древних богов. Он был создан из железа, выкованного в огне и крови священной жертвы, чтобы защищать от сил зла. Но клинок обрел волю и обратил свою силу против тех, кто им владеет.

Если бы кто-то смог сохранить и не использовать его, если бы только...Я должен принести себя в жертву, может так уйму проклятие...

Рядом со мной никого не было. Отголоски прошлого поймал взбудораженный разум.

— Сколько же душ ты утащил? — проговорила я, на кинжал уставившись.

Супротив воли пальцами по нему провела, в руке взвесила. Всепоглощающее чувство силы растеклось по моим жилам и я прикрыла глаза.

— На чужое позарилась, — после всплеска раздался скрипучий, булькающий голос.

Не ожидала я, что сам повелитель пресноводных водоемов объявится. Он обитает в глубоких омутах и затонах.

Водяной выглядел как пожилой мужчина с изъеденным рыбьим хвостом. Его тело опутано тиной и покрыто крупной чешуёй, зеленоватая кожа сияла. Бесцветные рыбьи глаза выпучены и сверлили меня недовольным взглядом.

— Речной Владыка, — я поклонилась.

— Положи туда, откуда взяла. Мне нравится, когда по воле железа мои воды окрашиваются алым.

— Хочу забрать эту вещицу, — я переложила кинжал в другую руку.

— А оплата?

— Чего ты хочешь взамен?

— Уговор молчания.

— Желаешь, чтобы до конца жизни я и слова не проронила?

— Нет. Хочу от тебя клятву никогда не рассказывать о моих владениях и не вмешиваться в мои дела. И про грот этот забудь.

— А коль вредить людям станешь?

— Разве дело тебе есть до местных? — он выгнул кустистую бровь.

— И то верно, почти нет.

— Уговор?

— Уговор, — я протянула руку.

— Э-э-э, не! Как положено, — он приоткрыл рот для поцелуя, скрепляющего договор.

— Вот уж нет, рыбой от тебя за версту несет.

— Как знаешь, — нахмурился он и пожал мою руку слишком крепко, что даже пальцы заскрипели.

— Бывай, — он вернулся в речную воду.

Оружие в руке становилось все тяжелее, и я убрала его в заплечную суму, да матушку пошла разыскивать.

Солгало ли существо? Аль правду сказало? Не разобрать в нём пола было, но голос больно на женский смахивал, только низкий, свистящий.

Матушке никогда не признаюсь, стыдно, что в Навь полезть решила. Надеюсь, это беды не принесёт.

Вечерний воздух был густ и напоен ароматом полыни и нагретой солнцем травы. На лугу вовсю пылал костер. Языки пламени лизали небо, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Музыка, рожденная гуслями и свирелью, вилась над костром, уходя куда-то в лесную глушь.

Я сидела на полене, наблюдая за весельем. Девушки, одетые в светлые рубахи, сплетали венки из полевых цветов, смеясь и перебрасываясь шутками. Мужчины, бородатые и крепкие, прыгали через костер, громко крича, чтобы отпугнуть злых духов.

Вечернее солнце окрашивало воду в кроваво-красный цвет, отражаясь в глазах людей, идущих по колено в реку. Воздух был полон дыма и смеха, запаха травы и жареного мяса.

Кинжал тянул меня к земле. Матушка вернулась аккурат к началу празднования. Злая. Что-то не по задумке у неё пошло, но она не скажет, пока злоба не растворится.

После ясно стало, что не так. Плач женщины, потерявшей детей, сменился раздраженным разговоров. Отчитывала она яростно своих найдёнышей. Обозлились на неё, что пляски посетить им запретила и изобразили будто их лихо лесное унесло. А сами в рощице прятались.

Матушка моя их тоже наставляла, а я молча наблюдала, пока сидела в тенях от людских глаз укрывшись.

Вдруг, из-за кустов показался парень молодой, которого прежде я не встречала. Он был в праздничном одеянии, волосы украшены венком из папоротника, а глаза сияли радостью. Улыбка первым утренним лучиком солнца прорвалась сквозь сумеречный полумрак. Я ответила ему едва подняв уголки губ, а моё сердце супротив воли забилось чаще. Взволновал ли он меня? Возможно.

Он подошел ко мне, протянул руку, приглашая возглавить начинающийся хоровод. Зазвучавшая музыка пробежалась мурашками по коже. Опомниться не успела, как он уже держал меня так близко к себе, что я чувствовала запах его кожи, а его рука на моей талии казалась жарче огня. Я вдыхала аромат леса, влажной земли и как будто ряски, чувствовала, как все мое естество растворяется в этом моменте.

Не успела опомниться, как пришла себя на берегу реки, по колено в воде.

— Н-да... — протянула я вслух. — Нелады у меня с водицей.

— Вот и снова встретились, — улыбнулся юноша, оказавшись почти полностью без одежды.

Настолько широко я глаза распахнула, что стало больно.

— Сама отказалась, как положено уговор скреплять, а теперь он силы не имеет.

— Водяной, решил исправить значит? — руки на груди скрестила и злобно зыркнула на него, выбираясь из воды, чувствуя как огонь меж пальцев потрескивает, наружу просясь.

— Сама пошла.

— Кинжал не верну. Слова с твоих уст давеча сами слетели, я не заставляла.

Когда я почти вышла из реки, ощутила, что будто к месту приросла, не слушались ноги.

— Ты моя теперь, — прошипел он, двинувшись на меня. Спал с него морок и обнажилась настоящая сущность. Глаза его стали мутными, рыбьими, а кожа покрылась зеленой слизью.

— Нет уж, — развернувшись, закрыла глаза, силу природы впитывая, окружая себя его же оружием – рекой. Представила, как корни деревьев, подобно заботливым и ласковым рукам обвивают меня, силу свою даруя.

Шепот ветра становился моим голосом.

Знала я, что можно лесным духом притвориться. Но не ведала, что и разумные духи под ворожбу попадут, поверят.

Медленно я вышла из реки, сохраняя силы, чтобы морок раньше времени не распался.

Стоило мне отойти, как взревел водяной и побежал за мной.

Я отставать не стала и сбивая ноги, летела назад - к поселению. К костру вернулась, матушку нашла, попросила незаметно оберегов раскидать, чтобы ночь прошла спокойно и все могли насладиться медовухой.

Накануне и на празднике Купалы воздух всегда был пропитан сладковатым запахом трав, а луна светилась с особой силой. Чувствовала я, как древняя магия оживает в моих жилах, и невольно я задумалась о нём — о водяном.

Забавным мне наше противостояние показалось. Заинтересовал, не скрою.

Спиной ощутив чей-то настырный, прожигающий взгляд, мое сердце забилось быстрее, и я невольно провела рукой по шелковой ткани своего платья.

Когда заиграла музыка, все собрались подле огня. Танцуя у костра, я чувствовала чей-то не менее горячий взгляд на себе. Обернулась. Его взгляд был тяжелым, как послегрозовой воздух, а в его синих глазах-омутах таилась целая бездна.

Ведала я, что он силен, что способен управлять стихиями, и в его присутствии не чувствовала себя слабой. Захотелось потягаться в силе. Его прикосновение к моему плечу было подобно прикосновению ветра, но оно заставило мое тело трепетать.

Он снова приблизился, и в этот миг ощутила, как его холодная рука коснулась моей талии. Почувствовала, как его сильные пальцы сквозь тонкий лён моего платья прилегают к телу, а его дыхание, будто ветер с реки, струился по моей шее.

— Осторожнее, водяной. С огнем играешь, не боишься чешую подпалить?

— Завлекла меня, ведьма, обманула. Вокруг пальца, как малька обвела, да кинжал себе припрятала, — он приоткрыл блестящие от влаги губы и точно лис фыркнул.

— Не ты ли сам меня в реке желал оставить? Как знаки обошел? Помог кто? — я обошла его по кругу, приглядываясь.

Водяной улыбнулся и протянул руку, ожидая, что я вложу в неё свою.

Хитро взглянула на него, из-под полуприкрытых глаз и сдалась.

Как и всем хотелось мне веселья. Поэтому позволила водяному губами влажными к шее припасть, увести меня от костра и любопытных глаз.

Пахло от него ранним утренним туманом. Когда его холодные губы скользнули ниже, позволила себе закрыть глаза. Ведь завтра этого уже не будет.

Почему бы не позволить себе немного чудинки.

Раз и так в деревне молва нелестная обо мне ходит, буду и дальше с духами лесными водиться.

То ли молитвы мои еженощные помогли, то ли матушка сама поняла, что обождать с новым походом к мёртвым надо, но что бы это ни было, я была рада.

Потому и сегодня прогуляться решила, как закончила с делами бытовыми, а заодно курицу потерявшуюся отыскать. Сбежала глупая, как будто не знает, что в лесу ей жить едва-едва удасться. А матушка расстроится, ежеле увидит, что любимица её улизнула.

Курица и правда была красивая и даже как будто умная, перышки её отливали травяной зеленью, если свет на них падал.

Брела я по тропке знакомой, пока не поняла, что тихо в лесу очень. Ни перебежек звериных, ни птичьих трелей, которыми они пару зазывают. Мёртвая тишина.

Вонь знакомая всё заполонила, но вспомнить, где встречала такое прежде не смогла.

Из кустов торчали посиневшие босые ноги с чёрным переплетением вен. Осторожно развела тонкие веточки и на меня пустыми, высушенными глазницами, уставился мертвец.

Из перекошенного в ужасе рта с потрескавшимися губами выползла мгноножка, она замерла пошевелив усиками, а после ринулась прочь от меня, скрывшись под камнями.

Много гадкого я видела, но такое впервые. Посеревшая кожа сочилась тёмной смрадной жижей, кожа на руках полопалась, обнажив сухожилия и светлые кости.

Живот трупа шевелился, из небольшой раны выползали опарыши. На шее тёмный след, как от верёвки у висельников, но с ранками. Не знаю, что оставляет подобные узоры, но и знать не хотелось.

С треском рот мертвеца захлопнулся, разбросав вокруг головы гнилые зубы.

Я отпрыгнула. Сердце в груди заколотилось бешеным зверем. Но больше ничего не произошло.

Аккуратно спустила волшбу, прощупывая лес, но никого не почувствовала. Много существ, что такое сотворить могут, но ни с одним из них я встречаться не горю желанием.

Впечатлившись зрелищем, решила с прогулками покончить, домой вернувшись. На счастье, по пути обратно перепуганная курица нашлась.

***

— Значит с водяным дружбу водила? — спросил Ярослав, потирая щетинистый подбородок.
— Водила, — улыбнулась я, опустив некоторые детали рассказа, но позволив им яркими цветами папоротника вспыхнуть в воображении.
Как же давно это было. А кажется только давеча к реке тайком ходила, да при луне нагая купалась, себя касаться позволяла.
— А что с ним стало?
— С водяным? — я переспросила.
— Да-да, с ним-то что?
— Засуха пришла, устье пересохло, грот обвалился, не стало Водяного, другой править реками стал.
— Расстроилась?
— Нет, — ответила, а в голове воспоминания вспыхивали.
Как плакала я возле реки, а слезы крупными каплями падали на песок, оставляя на нём темные круги. Как сердце заходилось в бешеном могильном ритме. Не любила я, но привязалась. Пуст был берег без него, насмешек не слышалось, не журчали ручейки его песням вторя. Пустота. Молчал до последнего, не говорил, что погибает, а после на глазах моих прахом рассыпался. Ветер подхватил его и развеял, не дав возможности коснуться в последний раз, дабы проститься...
— Всё в порядке? — Ярослав тронул меня за плечо.
— В порядке, — кивнула я, стряхивая дымку воспоминаний.

— А дальше что было?
— Та тварь, что из Нави выбралась, больше не показывалась, а после прошло всего пару лет, после чего княжеские молодцы в избу пришли и жизни нас с матушкой лишили. Глаза закрываю и вижу знамя это проклятое.
— Отец не мог...
— По приказу князя они у нас появились, а может в стан змея пробралась. Вот только смысла в нашей смерти не было. Проклятие не пропадает после смерти ведьмы.
— Но княгиня молодая понесет скоро, — качнул головой Ярослав.
— Не от князя сей ребенок. Кроме меня детей у него быть не может, сила матушки велика, а сила обиженной ведьмы сильней во сто крат.
— Как же так?
— Облапошили князя, — слова вырвались против воли, издевкой напитываясь.
— Воркуете? — Велемир подкрался неожиданно.
Но не крался он, это мы разговором увлеченные, не слышали шагов.
— Самое время ворковать, когда смертью со всех сторон окружены, — скрестила руки на груди я.
Велемир усмехнулся и протянул руку, чтобы отвар налить.
— Не поможет он тебе, — проговорила я, забрав отвар раньше, чем он его коснулся. — Чего толку горечь хлебать просто так?
— Может хочется?
— Перехочется, — буркнула я под раскатистый смех ведьмака.
— Ладно. Скоро выдвигаться будем, — Велемир похрустел пальцами.
— Далече?
— В соседнем княжестве поспокойнее. Может подсобит князь. Услугу ответную он мне должен.
— Куда не глядь, все тебе должны. И как тебе это удается? А, ведьмак? — медленнее, чем обычно проговорил Ярослав, под действие отвара попав, да утомленный моими рассказами о былом и позабытом.
— Я лишь следую путем древних учений. Каждый жест, каждое слово и дело – это нити наших судеб, которые можно переплести и потянуть в нужный момент.

Когда солнце встало на рассвете, едва пробиваясь сквозь кроны деревьев и густой туман, Велемир свистнул, призвав коня.
— Что за зверь это такой? — удивился Ярослав. — Везде тебя найдет.
— Много будешь знать, спать не сможешь, — дежурно ответил ему Ведьмак.
Мне показалось, что конь стал больше. Как будто даже для троих человек места с лихвой на его спине появилось. Что же он жрёт, что его так взращивает? Чутьё подсказывало, что ответ я знать не захочу.
Велемир подошел к животному и погладил его по лбу, как будто они были старыми друзьями. Конь точно стал больше.

Я подошла ближе и осторожно коснулась влажного шершавого носа. Он чувствовался теплым и влажным под моими пальцами. Конь всхрапнул и прищурился.
— Нравишься ты ему, княжна.
— Сомневаюсь, — я пристально взглянула на прищур.
— Если б не понравилась, то он вмах тебе бы пальцы пооткусывал.

Я отдернула руку, сжав пальцы. Велемир рассмеялся и потрепал коня по черной гриве.

Когда мы уселись на коня, Велемир уверенно взял вожжи.

Сидела я между Велемиром и Ярославом, чувствуя, как их присутствие создает особую соразмерность. С одной стороны, была сила и уверенность Ведьмака, его опытные руки крепко держали вожжи, а с другой немного юношеское дурачество Ярослава, которое даже Навь не смогла у него отнять.

— Держитесь крепче, — сказал он, словно чувствуя напряжение в воздухе. — Путь будет непростым.