Рябиновая ветвь

 НЕСКОЛЬКО холодных ночей мы ютились в старой рыбацкой лачуге, которая скрывалась в мрачном и густом тумане. Нечисть перестала выть ночами, покуда действовали наши с ведьмаком знаки.

Думы тяжелые в голову лезли, даже тошно становилось. Ослабла я после Нави, а Ярослав совсем потух. Один только Велемир казался прежним. Да только казался. Подмечала я, что взор его становился пустым и опечаленным, когда он думал, что никто не видит.

Ярослав храбрился, шутки возле печи рассказывал, да рыбачить поутру ходил.

А мне все покоя видение не давало. Мучило оно меня. Как будто что-то важное из памяти украли, вырвали с корнем, и на месте утраченного зияла огромная дыра, что заставляла бесконечно пытаться вспомнить.

Велемир прошлым утром подманил ворона. Магией с ним связь установил и теперь птичьими глазами на мир мог смотреть.

Мара приходила ко мне во снах. Но не говорила, только качала головой и вздыхала.

Но я и без этого знаю, что оплошала. Надо было сразу в княжестве вопрос решить, а теперь ответа могу и не дождаться. Чувствую, как остаток жизни утекает, просачивается сквозь сито и не остается времени, чтобы всё исправить.

— Печальна ты, княжна.

— Печальна я, — кивнула, когда ведьмак рядом сел.

Он положил ладонь на мои подрагивающие руки.

— Не трать нервы попусту.

— Неужто князь с самого начала знал всё? Что из его дома дороги в Навь идут? Или сам он всё и затеял?

— Тут я тебе не подскажу, вот только весь лес прочесывают молодцы князя. Лешего спугнули, теперь хнычет и рычит от злости. Лучше бы ему не попадаться.

— Хозяин леса, а с людьми сладить не может, — пробурчала я, подкидывая дров в огонь.

— Не может от того, что обереги на них заговоренные. На славу работают, сам их мастерил по указке князя.

— Коль попадемся на них, голов не сносить? Иль живыми к князю притащат?

— Живыми или неживыми, но для чего-то надобны ему.

— Зря Ярослава в Навь брали. Тяжко ему. Всё от увиденного избавиться не может. Спит клочками, во сне бредит и стенает, — я поникла.

— Отвара ему нужно.

— Мешочек мой где-то в лесу пропал, а средь снега травы выращивать я не способна.

— Придумаем, как дело решить.

Велемир моргнул и глаза его окрасились черным. В первый раз, я испугалась, но теперь знаю, что он так глазами ворона осматривается.

— Поведай, что видишь, — попросила я, всматриваясь в непроглядную тьму.

— Лес, мавки у прорубей хохочут, молодцы князевы бродят, чуть ли не под каждый куст заглядывают. Далеко от нас. Следы потеряли, да найти никак не могут.

— Хорошо, что силами скрыл лачугу. Не то попались бы в первую же ночь.

— И тебе спасибо, княжна, что помогла.

Я улыбнулась, хотя и знала, что не было в том моей заслуги. Смотрела просто, пока ведьмак заговоры шептал и знаки алые выводил.
— Надо с лешим сладить, не то обычный люд пострадать может, — проговорила я.

— Не суйся в лес, княжна, — строго ответил ведьмак, блеснув черными глазами.
— Нам придется выйти отсюда.
— Придется, но пока рано. Пусть княжеское войско след потеряет. В соседнее княжество поедем.
— Подбивать одного князя пойти супротив другого? — спросила я, отрывая листочки от веника.
— Если другого выбора не представиться, да. То, что было призвано из Нави всем и во всех княжествах угрожает, а как с одним разберется и на следующее перекинется.
— Войну затеял, ведьмак?
— Рано или поздно это должно закончиться, чем меньше будет жертв, тем лучше.
— Ох... — только успела вымолвить я прежде, чем в разум ворвались обрывки видений.
Густой туман окутывает лес, воин потеряв что-то важное в кустах копошится. Без этой вещицы голос Нави слышится надрывный. Жить он не должен был. Сейчас нужно последнее дыхание забрать, да Маре передать на суд.

— Идти мне надобно, — не своим, а холодным и чужим голосом проговорила я.
Велемир внимательно взглянул на меня и нехотя кивнул, отчетливо понимая, что по велению богини выйти из укрытия хочу.
Но и леший покоя мне не давал, славно будет, если сладить с буйным удастся.
— Княжна, постой! — Велемир нагнал меня возле двери и вложил в мою руку тканевый мешочек.
— Что здесь?
— Оберег выстругал, чтобы лихо не коснулось, — его губы изогнулись в ободряющей, но короткой и сдержанной улыбке.
— Благодарю, — кивнула я, заткнув мешочек за пояс, а после вышла.
Вокруг нашей лачуги всегда было тихо, ни птичьего гомона, ни скрипа веток. Просто сплошное ничто. Но когда я вышла за пределы круга знаков, на меня обрушились запахи, звуки, как гром в летнюю ночь. Даже поморщилась с непривычки.
Сугробы достигали середины бедра и затрудняли проход по лесу. Мимо пролетела стайка воронов, блестя своими иссиня-черными крыльями. На снегу следы кабанов с потомством и чуть поодаль одинокие человеческие следы разбросанные хаотично. Кто-то очень спешил и я двинулась по ним.
На поляну вышла скоро. Там мужчина, раскапывающий белыми от обморожения руками со скрюченными пальцами снег, лихорадочно что-то ища, всхлипывал от боли, дыша на ладони.
— Потерял что-то? — спросила я, склонив голову.
Мужчина встрепенулся и посмотрел на меня, вскакивая с колен. Под глазами его залегли темные круги, лицо вытянулось и осунулось, как у тех, кому осталось немного.
— Не тебя ли князь ищет? — прищурился он, оглядываясь, верно в поиске подмоги, но в лесу мы были одни, если не считать зверье и нечисть.
Я сделала шаг вперед, а он два назад, но споткнулся и завалился в снег.

— Искал-то что?
— Тебя не касается, — зло прошипел он.
— Без этой вещицы, твоё время сочтено. Но жил ты за счет другого, а так не положено. С богами спорить вздумал? — я показала ему потасканную красную тряпку с вышивкой, которую нашла пока шла к поляне.
— Отдай! — взревел он.
— Прожитые тобой годы тому, у кого ты их украл не вернуть. Но и жить дальше тебе не позволено.
— Да кто ты такая, чтобы решать кому жить, а кому умирать?

Позволив силе, которой наделила меня Мара, выйти наружу, я раскинула руки в стороны и пальцы засветились призрачным светом.
Он хотел мне что-то сказать, но только беззвучно открыл рот в немом крике.
Воспользовавшись его замешательством, я подскочила к нему, схватила за волосы и запрокинула его голову, заставляя сморщиться.
Прежде мне никогда так сильно не хотелось причинить боль живому существу. Даже когда меня чурались деревенские, даже тогда я оставалась терпимой.
Мне не хотелось все сделать быстро, как с тем стариком, тут же хотела растянуть его страдания от скорой гибели.
— Кто дал тебе это? — я потрясла тряпицей перед его лицом, крепко держа его за волосы, не давая возможности вырваться.
— Ведьма научила, как можно жизнь продлить.
— Дальше, — я оттянула его голову.
— Сказала, что недруг мне годы свои отдаст, а болезнь моя отступит, только завсегда вещь эту при себе держать я должен.
— Кто эта ведьма?
— Не знаю, лица её не видел, но голос был красивый.
— Помогла она тебе? — с издевкой спросила я.
— Помогла, — моргнул он.
— У скольких ты забрал жизни? Кто из-за тебя в старцев немощных обратился раньше срока?
— У... многих, — прохрипел он.
— Для чего княжеское войско меня ищет? — жестко спросила я, оттягивая его голову почти до хруста.
— Не сказано, не велено знать, только привести.
— Может ты подумаешь? Для чего и куда привести?
Он мне не ответил. Я отбросила тряпку подальше, и нащупала нити, что с миром живых гнильца соединяют. Оборвала их резко. Ладонью собрала последний вздох, который цветом был, точно грязная жижа по весне.
Оттолкнув обмякшее тело от себя, я тряпку подобрала и двинулась дальше. Хозяина Леса встретить надобно, уважить и успокоить.
В силках неподалеку застряла куропатка, я подобрала её, умирающую от холода.

— Ты, кто хранит тайны лесные, — начала я нараспев. — Кто в чаще тёмной бродит один, — услышала, как заскрипели ветки. — Явись предо мной, владыка силы, — на мгновение всё смолкло. — И услышь мой тихий зов, — закончила я, выставив вперед руку, окропив кровью куропатки снег.
И когда я обернулась, за спиной уже стоял Хозяин Леса.
Он был высокого роста, с искривлённым телом и длинными, узловатыми конечностями. Кожа лешего была серая и морщинистая, покрытая пятнами мха и лишайника. Из спины торчали ветки и сучья, подобно старому дереву.

Рот чудовища растянулся в зловещей ухмылке, обнажив острые зубы.

Леший одет в лохмотья, сотканные из паутины и листьев. На его шее висело ожерелье из костей и зубов животных, а на поясе — ржавый кинжал.
— Здравствуй, — поклонилась я.
— Ведьма, — прошелестел он, подобно листьям на ветру.
— Пришла уважить тебя, лесной хозяин.
— Вижу... не забыты порядки старые, тошно мне.

— От того что люди ходят по лесу?

— Пугают зверье, кричат и что-то ищут, а подобраться к ним нельзя, знаками обложились...

— Знаю об этом, знаю. Один из них беспокоить тебя больше не станет, — я кивком указала на лежащее в сугробе тело.
— Заберу с собой, будет почвой для детей моих, благодарю... щедрый дар оставила ты мне, ведьма... благодарен.
Леший передернул плечами и скривился, совсем как от боли.
— Что-то случилось?
— Лес вырубают, Навья скверна лезет, заражает... — он взвыл и сжал узловатые кулаки.

— С Навью разберемся, осталось немного подумать.
— Богами от тебя смердит, ведьма. За щедрый дар хочу совет дать. Внимательнее будь, всё не то, чем кажется...

— Благодарю тебя, лесной хозяин. Но попросить хочу, не трогай тех, кто лесу зла не желает.
— Пора мне. И просьбу твою услышал...

Леший подошел к телу, с хрустом погрузил в него сучковатые пальцы и взвалил его себе на широкие плечи, а после двинулся дальше в лес. Он не шел, а будто плыл несмотря на могучее и тяжелое тело, почти не оставляя следов.
Мог бы обернуться зверем, но предстал в истинном обличье. Неужто слаб стал лесной владыка? Или из-за Нави все?
Над ухом каркнул ворон, и я двинулась обратно в лачугу.
Велемир стоял за кругом, скрестив руки на груди. Ну, точно увидел, что я к лешему отправилась вопреки уговорам.
— Могла бы и не сладить с ним. Навьи сети повсюду раскинулись, опутали всех существ, — процедил он сквозь зубы.
— Но сладила же? — я тоже скрестила руки на груди.
— Травы я вырастил, свари отвар, — холодно бросил он, возвращаясь в лачугу.
Он не смотрел на меня. Зол был, что я наставлениям его не внемля, ослушалась. Зато лешего задобрила. Пусть дуется, пройдет.
Возле ветхого домишки прямо через снег проросли травы, которые ведьмы, подобные мне, в заговорах и снадобьях используют. Силен ведьмак. Даже посреди лютой зимы может жизнь взрастить.

В старой рыбацкой лачуге, где стены хранят воспоминания о былых временах, я готовила отвар из трав: зверобоя, пустырника, дурман-листа и ведьминой удачи.

Травы я положила в котелок, залила ключевой водой, заговоренной пятью заговорами, разожгла огонь и принялась ждать, пока вода не закипит.

Когда вода закипела, я процедила её через тряпицу и перелила в глиняную чашку.

Закрыв глаза и вдохнув ароматный пар, я представляю бескрайние просторы, где волны танцуют, солнце светит ярко, а ветер шепчет древние сказания.

Напряжение уходит, мысли становятся ясными и спокойными. Этот отвар — настоящий эликсир, восстанавливающий силы и приносящий гармонию в душу.

— Ярослав? — крикнула я в окно.

— Сияна? — отозвался он, как будто помимо меня здесь еще есть девушки.

— Выпей.
— Странный чай ты заварила, — он сощурился, разглядывая что-то на дне глиняной чашки.
— Отвар это. От хладных прикосновений Нави избавляет.
— Спасибо, — кивнул он и залпом осушил напиток.
Даже противиться не стал, верно и впрямь Навь его мучала.

Скривился Ярослав, рот вытер и прорычал что-то.
— Ну и гадость, — часто-часто моргая и откашлявшись проговорил он.
— Доброе снадобье никогда вкусным не бывает, — ответила я. — Для равновесия.

— Я поговорить хотел, — неожиданно серьезно сказал он, посмотрев на меня своими яркими глазами. — Расскажи, как жила, что приключилось с тобой? Отчего отец о тебе не говорил?

— Одним рассказом тут не обойтись, — пожала плечами я.

— Торопиться нам некуда, покуда следы наши свежие.

Вздохнула я тяжело и кивнула:

— Будь по твоему.

***

Горит костер алым пламенем, которое играючи вздымается до небес. Самый светлый день в году несет за собой множество возможностей.

По всей деревне горят малые костерки в которых сжигаются травы, а посреди общины разожгли исполинский костер, через который будут вскоре прыгать, чтобы сжечь путы темных духов.

Я сидела чуть поодаль, смотря как матушка наставляет старушку, которая мучилась болью в колене. Травы заговоренные ей даст, наверное, прикажет отвары из них варить.

Матушка всё может. Её сила велика, но не показывает этого. Знает, что простой люд боится проявления такой мощи и держит себя в узде.

С малых лет я напросилась к ней в помощники. Чтобы обучиться ведовству и волшбе. Нравилось мне с лесными духами дружбу водить, только местные от этого пуще прежнего меня сторониться стали, пальцем тыкали и слова недобрые в спину шептали.

Весело и забавно было у мавок учиться косы плести.

— Такой косой ты смертного задушить можешь, если слова правильные сказать и ни один топор косы не повредит!

Мавки часто хихикали и от этого речь их казалась переливом ручейков. Мне они не вредили, но мужиков во хмелю топили нещадно.

Если слышится девичий смех и шлепок по воде, то не помочь попавшим к ним уже. Смехом празднуют нового гостя.

Пару раз, вопреки наставлениям матушки, я проводила русалку Росяну на праздник. Вот и сегодня тоже. Умерла она не здесь, в другой деревне, да по течению к нашей прибилась. Нравилось ей на жизнь смотреть, что ей теперь была недоступна.

Недавно кузнец ей наш приглянулся, но подойти к нему она страшилась. Боялась навредить.

Смелости сегодня набралась она, в платье моё вырядилась, которое мне пока не по размеру, косы заплела и неловко топталась возле кузни. Покивала я ей, чтобы смелее была, и она в ответ широко улыбнулась.

Тут же замахала я руками и одними губами проговорила:

— Зубы...

Она ойкнула и спрятала острые зубки ладошкой.

Плотью они питаются. Но кузнец ей интересен не как сытный ужин.

Я одобрительно кивнула и снова уставилась на огонь.

Закрутился шумный хоровод, руки ко мне потянулись. Я протянула свою ладонь и вихрь унес меня с собой. Веселье струилось по жилам, зажигая тело. Разглядела улыбающееся лицо матушки, которая покачала головой.

Она готовила новый жертвенный костер со старостой деревни, а согбенные жрецы кланялись до самой земли, готовясь к ритуалу душ.

Дикий крик прервал веселье, распахнулись двери кузни. Окровавленный кузнец Волош, держась за истекающую алым шею, упал на траву, пытаясь отползти от того, что в кузне его ждало.

И я знала, кто... Росяна...

Матушка сразу платье моё на ней приметила. Строго зыркнула на меня, пригрозив кулаком, пока деревенские не видели.

Сжалось у меня внутри всё.

— Я же её... там...сам... — хрипя и булькая кричал кузнец.

— Кого? — нарочито ласково спросила матушка. Делая вид, что не заметила, как через черную дверь вышла девушка в алом сарафане.

— Её, — он тыкал в пустую кузню.

— Но там же никого нет, — зашептались местные.

— Точно, рехнулся от жара вечного, — кивнул кто-то.

— Мстить пришла зараза окаянная, злится, что в реку бросил, — прорычал кузнец, пережимая рваную рану на шее.

— Девушка та..., что в реке нашли. Неужто кузнец наш её... — пробежался новый шепоток.

— Ничего с ней не сталось! — возмутился Волош.

— Пусть через костер прыгает, коль невиновен! Боги его судьбу решат! — почти единогласно приняли решение и окружили кузнеца, заставляя его встать.

Толкали его к жертвенному костру, богам молясь.

Нерешительный жест кузнеца, стал для него приговором. Окружили его деревенские, крича и толкаясь, вынуждая через костер перепрыгнуть.

Он медленно поднялся на ноги и прыгнул. Костер, горевший до этого спокойно и размеренно впал в неистовство, будто бы руками цепкими схватил кузнеца за одежду, потянув к себе, поглощая его пламенем. Кричал мужчина, пытаясь вырваться, кожа на лице и руках вспузырилась. Глаза помутнели, покраснели, какой-то корочкой покрылись.

Несколько раз дернувшись, мужчина замер.

Из его раскрытого рта потекла черная жижа. Метка проклятия, оставленная той, чью жизнь он забрал.

А Боги забрали его собственную.

— Сияна, — строго позвала меня мать.

Я выпрямилась.

— Домой иди, да не оглядывайся. Незапланированная жертва всегда к худу. Я здесь останусь, обряд нужно провести.

Моё двенадцатое лето началось с несчастья.

Побежала я домой, когда почувствовала, что лихо за мной гонится недоброе. Не мавки и русалки, а что-то темное, жаждущее крови.

Заперла двери и ставни, зажгла свечу из жира медвежьего и села рядом с ней, дожидаться особенного стука матушки.

Запах жженой плоти и волос въелся в одежду. Кошмары наяву мучали, стенали духи возле дома, завывали проклятые волки.

Росяна так и не пришла. Может, месть свершилась и упокоиться она смогла, перебравшись в Навь навсегда?

В тревоге просидела я до первого крика петуха, а с ним и матушка явилась. Не сказала мне ни слова, прошла к бадье с колодезной водой, умылась. Устало покачала головой и легла спать.

После обряда нельзя ей говорить три дня и три ночи. Поведает ли мне о таинстве обряда? Научит ли?

Какой из богов забрал кузнеца? Или не Боги это были вовсе? Знали ли боги о том, что часто кузнец звал меня к себе, каждый раз злясь на мои отказы?

Тринадцатое лето было ярким, до самой ночи пряталась я у мавок с лешачатами, которые только народились. А потом меня находила матушка и мучала меня грамотой, да манерами досаждала.

Учила не горбиться, держать спину. Рассказывала, как в разговорах себя вести. Изводила меня всячески.

Этим днём я тоже желала сбежать из-под пристального надзора, но едва переступила порог, как услышала недовольное покашливание за спиной.

Готовилась услышать, что снова надо сесть за стол и смотреть на пергаменты, пока не сдурею. Но матушка покачала головой и устало проговорила:

— Помоги мне с травами сегодня, сил совсем нет, даже узелок завязать не могу.

Я кивнула и села на лавку, придвинув корзинку ближе. Среди привычных растений и цветов нашла те, которые мне были незнакомы.

— А эти? — я указала на собранный, но пока не перевязанный мной, пучок.

— Их можешь вместе сложить. Полежу немного... — сил у матушки осталось едва-едва.

Это был не первый раз, когда я за неё испугалась. Сколько бы не упрашивала её не ходить в Навь, всё одно. Тяжело мне было смотреть на неё, поникшую, уставшую. А ещё тяжелее было ей. Но всё равно она мир живых покидала, храбрясь без конца, будто последствий никаких не было. А они точно были, я чувствовала. Силами, что благодаря отварам приобрела.

Хоть мать строго запрещала ими пользоваться, я всё равно по чуть-чуть выпускала волшбу.

И так меня поражала смена ощущений. Запахи, цвета... всё иным становилось, будто и я сама тоже иная была. С духами лесными говорить проще было, даже с самыми дикими.

Казалось, что и с богами разговор держать смогу. Но думалось мне иногда, что не одобрят они, если юная ведьма говорить с ними станет, потому и не пыталась особо. Пока рассказ о боге, что за двумя мирами присматривает, не услышала случайно.

И стала я грезить им. Не желала я княгиней становится. Хотелось мне в лесу жить, подальше от мирского, быть с лесными существами на равных, оберегать их. Ведь не просто так они людей не любят.

Пока думала обо всём этом, уже корзину полную перебрала, осталось только развесить над печью.

Матушка металась во сне, как в горячке. На лбу испарина бисеринками выступила, лицо побледнело, черты заострились, а губы пересохли.

Собрала я отвар из того, что знала, силу в него свою вложила и матери испить дала, когда на краткий миг она в сознание вернулась.

Нельзя так делать, но очень боязно мне за неё было. Как я без неё жить смогу? Никого, кроме неё у меня не было.

— Спасибо, — прошептала она, погладив меня по голове ослабевшей рукой.

— Не ходи в Навь больше, — проговорила я, но матушка уже не слушала.

Весь вечер и всю ночь смотрела, как она дышит. Боялась, что коль отвернусь, так перестанет. До самого утра глаз не сомкнула.

Боязно за неё было, даже когда она проснулась, я всё равно пристально следила, пытаясь первой заметить, что что-то не так.

— Чего не спишь? Всю ночь поди просидела, иди отдыхай и за пучки спасибо, аккуратные они у тебя.

— Не хочется, — медленно моргнув, соврала я. Спать всё же хотелось. Глаза слипались и казалось, что я усну прямо на лавке, если моргну дольше обычного.

В животе заурчало и мама улыбнулась.

— Сейчас приготовлю что-нибудь.

Она поставила на стол приятно пахнущий горшок из печи. Но вопреки желаниям тела, разум отказывался признавать, что я была голодна.

Для вида покопалась ложкой в тарелке, пожевала пару грибов и встала из-за стола.

Не помню как дошла до кровати, чтобы проснуться от кошмара, связанного со смертью матери, которая в этот раз не смогла вернуться из Нави.

И так было каждый раз, сколько себя помню. Считать дыхание, прислушиваться в ночи к сопению, чтобы подскочить, если станет совсем худо. Только бы успеть...

С тревогой провожала её взглядом, уходящую за порог, а когда совсем было невмочь, то хватала её за подол юбки и страшно голосила, но и это не действовало. Оставалось только вздыхать да всем богам мольбы возносить.