Прощальный звон
Анарка узнает ее сразу. Сначала смотрит неверяще, а после на шею кидается.
— И я рада тебя видеть, родная, — улыбается ведьма, поправляя свои волосы. — А годы над тобой нещадны, ты знатно... посветлела.
— Могла бы не увиливать, и сказать мне прямо о том, что я постарела, — фыркает женщина, пока ее руки заботливо поглаживают сына. Лука приходил в себя куда дольше. Что-то мычал во сне, выглядел слишком вяло и устало.
— Маринетт, — хрипит, с трудом двигая губами, когда перед глазами вырисовываются образы обеспокоенных.
— Кто? — переспрашивает женщина. Все тут же переводят на нее вопросительные взгляды, отчего госпожа Куффен несколько тушуется. — Ч-Что?
— Маринетт! — Поллен радостно хлопнула в ладоши. — Она была здесь! Чудесно! Где она?
— Ее забрали! — Буржуа тут же хватает ведьму за плечи, начиная трясти в беспокойстве. — Забрали! И тот чудковатый мужчина погнался за ней!
— Кто забрал? — Ведьма непонимающе хлопает глазами, пока мир вокруг кружится от того, как сильно трясет ее эта девочка. — Куда? Что происходит?
— За ней пришли две женщины, — юноша пытается приподняться. Хлоя, наконец, отлипает от Поллен, и помогает ему вместе с его матерью. — Хотели забрать, увезти в какое-то безопасное место, но она отказалась. Одну из них назвала по имени... Как же ее... Трикс, вроде бы.
— Трикс! — ведьма перед Куффеном чуть ли не подпрыгнула. — Наверное, с ней была и Тикки.
Теперь уже все вопросительные взгляды направлены на нее.
— Тикки — наставница Маринетт, — поясняет женщина, разводя руками.
— Кем бы не была эта женщина, она нагло забрала ее, не став ничего слушать, — Лука, мягко говоря, выглядит очень расстроено. Даже немного злым, судя по его хмурым бровям у переносицы. Он находит в себе силы встать, сжимая руки в кулак. — Нельзя это все так оставлять. Маринетт не хотела уходить, ей нравилось здесь. Я должен ее вернуть.
— Извините, — едва различимо тянет Анарка, чуть поднимая указательный палец в воздух, чтобы привлечь внимание, — Но кто такая Маринетт?
— Приехали.
— О боже, она что, не помнит ее?
— Мам, ты чего?
Голоса звучат в унисон, и они заставляют ее испытывать жуткую неловкость.
— Я правда не понимаю, о ком мы сейчас говорим.
— Мам, Маринетт, — берет ее лицо в руки, приближаясь ближе. Заглядывает в глаза, чтобы найти хоть каплю отражения в ее глазах, как знак, что все это шутка, и госпожа Куффен прекрасно помнит эту ведьмочку. — Наша Маринетт, которую ты пустила около месяца назад в наш дом. Маринетт, самая большая растяпа на свете. Маринетт, которую ты полюбила всем сердцем. Ты же ей даже помогла с кройкой платья! — тычет пальцем в сторону гостиной. Оттуда виднеется столик с игольницей и кусками ненужной ткани от ее платья.
В глазах Анарки совершенно пусто. Полная растерянность на ее лице.
— Что это значит? — стремительно поворачивается к Поллен, стуча кулаком по полу. — Как это понимать?!
— Скорее всего заклинание забвения, — отвечает с большим сожалением в голосе. — Увы, но вернуть воспоминания никак нельзя.
— Отчего же... Я тогда ничего не помню?
— Это мне неизвестно. Чудо, да и только.
— Это чертовски не справедливо! — грудная клетка трещит по швам от негодования. Злость никак не утихает. Поступок ведьм считает низким, грязным, отвратительным по отношению к его матери.
Анарка выглядела разбитой, как и тогда, когда Джулеки совсем не стало. И пускай ее разум молчал на молебные просьбы вспомнить ту хрупкую девушку с иссине-черными волосами, в груди что-то неумолимо ныло. Недосягаемая до окружающих тоска.
Взгляд цепляется за куски ткани в гостиной.
Кому она сшила то чудесное платье, о цвете которого может лишь предполагать из того, что есть?
О ком она так заботилась долгое время, что вызывает у ее сына слезы на глазах?
Кому она открыла доброе сердце, начав всю эту историю так спонтанно, и на такой хорошей ноте?
Не помнит. Не вспомнит боле.
— Помогите мне найти ее, — решительно заявляет юноша, поворачиваясь к Поллен. — Я обязан убедить ту женщину.
— Убедить в чем?
— Что я люблю Маринетт, — дыхание обрывается к концу, делая голос тихим. В нем заложено столько тоски и печали, что женские сердца в эту минуту бьют слабый ритм сочувствия.
Глаза Верховной Ведьмы бегают по лицу Куффена, и ее брови уже вот-вот складываются домиком, показывая все свое отчаяние и беспомощность, как вдруг, все ее тело становится натянутым как струна. Выпрямляется. Хмурится. Хватает его за руки, и двигается ближе, нос к носу, взглядом сверля чуть ли не насквозь.
— Постой-постой-постой-постой, — тараторит, хлопая глазами. — Ответь мне на один вопрос. Ты любишь Маринетт? Ты любишь ведьмочку Маринетт? Ведьму?
— Это... Три вопроса, — скептически замечает Буржуа сбоку, но Поллен нисколечки не реагирует.
Лука непонимающе оглядывает женщину перед собой. Неужели она уже сошла с ума, что до сих пор не поняла всю серьезность его намерений? Набирает в легкие побольше воздуха, и, открыв рот, чеканит твердое «Да!».
Верховная Ведьма радостно визжит, начиная трясти его кисти, чуть ли не выламывая суставы своим необычным поведением.
— Это все меняет! — осматривает всех горящим взглядом полным энтузиазма. — Тебе нужно сказать это ей!
— Маринетт?
— Нет, тьфу ты! — хлопает по плечу за его глупость. — Тикки!
— Тикки?
— Именно! Ты должен убедить ее!
— В чем? — потихоньку меняются ролями, раскрываясь.
— В том, что страх за ошибки прошлого не коснутся ее любимой и единственной ученицы! — поднимается вместе с голубоволосым юношей, утягивая за собой на выход. — Поехали быстрее, ты просто обязан все исправить!
— О каких ошибках прошлого идет речь? — хватается за края недотелеги, и взбирается в самодельную карету, которая, по мнению Поллен, должна доставить их до других ведьм.
— Это запрещено обсуждать в кругу ведьм, а уж тем более табу при Маринетт, — фыркает женщина, вздернув нос. Тут же поворачивает к нему голову с хитрой полуухмылкой, — Но она ничего не говорила про влюбленных мальчишек. Садись, я расскажу.
Хватается за возжи, но слышится громкий стук. Аккуратная девичья туфля уверенно ступает на края сие транспорта.
— Я с вами! — решительности хоть ведрами черпай, глаза горят лишь одной целью — спасти подругу. И даже осел, который своим истошным криком доводит ее до тошноты, не заставит передумать.
Анарка топчется на проходе у своего дома. Лука кричит ей, чтобы она оставалась там, и ждала их возвращения. Провожает сына тревожным взглядом. Они слишком быстро растворяются в ночи, не оставляя даже малейшего очертания силуэта, и женщине ничего не остается другого, как вернуться в дом, дабы посмотреть на все те же лоскутки ткани.
И все-таки, кто такая Маринетт?
***
Она злится. Просто негодует в своем разочаровании.
Хотя бы потому, что ей наглым образом связали руки, еще и рот связали какой-то тряпкой.
— Это чтобы ты не натворила глупостей, и не кидалась заклинаниями в пустую, — несколько виновато оправдывается перед своей ученицей. Сидит на против нее, в волнении перебирая пальцами.
Девушка хмурит брови, и смотрит на нее исподлобья, добавляя своему внешнему виду несколько угрожающие нотки.
— Не будь так жестока ко мне! — в отчаянии повышает голос, чувствуя себя максимально неловко. Постоянно отводит глаза. Особенно, когда становится ясно, что Дюпен-Чен ни сколько не трогают ее речи раскаяния.
Это вообще можно назвать раскаянием?
— Тебе просто нужно было находиться рядом с Поллен. Да, я знаю, что она подвела тебя, и меня тоже, но ты знаешь, где находится наш главный шабаш. Почему не ушла туда?
Девушка даже не пытается говорить. Молчание — лучший способ давления сейчас.
— Ты подвергла себя большой опасности, затесавшись среди людей! — продолжает отчитывать, словно мать-кошка своего-котенка, который вылез за пределы ее самодельного гнезда. — И тот мальчишка...
Обидчивый взгляд сменяется на беспокойный, и ее хмурый лоб тут же разглаживается. На лице один лишь вопрос.
— Он больше не помнит тебя, — даже нет сил сказать это с особой гордостью, как она и хотела. Выходит резко и равнодушно. Потому что в этом лице, в этом образе отчаяния видит себя. Ту жалкую и наивную версию себя. — Как и все члены семьи, с которыми ты там жила. Тебе не следует жить среди людей. Тебе там не место. Твое место здесь, рядом со мной и с другими ведьмами.
Она — птица в клетке. Пытается распустить свои крылья, но не может. Хочет встать, выпутаться из этих жалких веревок, схватить ее за мантию, прижать к стенам повозки и закричать что есть мочи.
Кричит. Пускай и сквозь тряпки, но глотку рвет знатно. «Бьется грудью о прутья». Загнана в угол боли.
Ненависть настигла своего пика.
Тикки сжимает губы. Подсаживается рядом, пытаясь обнять. Но лишь для того, чтобы утихомирить, не дать разойтись и упасть. Знает, как сейчас ее ученица настроена к ней.
— Ты поймешь, — бормочет она на ухо ей. Чувствует боль в скуле от ее плеча. Терпит. Даже не позволяет себе разозлиться за такие действия к ней. — Простишь меня, и скажешь спасибо в свое время.
***
Гласьер чувствует напряжение. Выглядывает через верхний лаз кареты. Глаза слезятся из-за приличной скорости ветра. Пытается найти их взглядом, но не может. Он вообще не уверен, что они двигаются в правильном направлении.
Залезает обратно в карету, копаясь в своем сундуке. Руки его напряжены, и от того трясутся, выводя мужчину из себя еще больше.
— Что вы будете делать? — опасливо интересуется Агрест, поглядывая на судорожные попутки открыть ларец. Страшно представить, что же там может быть.
— Выманивать, — цокает языком. Слышит, наконец, щелчок. Ящик Пандоры открыт. Поправляет перчатки на своих руках, прежде чем коснуться содержимого. Поднимает в воздух белую бусинку, рассматривая ее с таким восторгом, которого не разделит больше никто.
— Что это? — полушепотом спрашивает блондин. От вида этой вещи не по себе. Обычная бусина, но воздух пропитывается чем-то ужасно удушающим.
— Смертельная вещь, — смакует эту фразу на языке. Видит свою победу. Уверен в ней. — Тот артефакт, что ты передал соплячке-ведьме, способен убить. Однако, как и у любой другой вещи, любого другого яда, почти всегда, существует свой антидот. И этот браслет не исключение. Темные бусины на ее руке будут питаться ее магией, и иногда негативными эмоциями. С помощью последнего фактора их связь с носителем закрепляется еще больше, так что нам крупно повезет, если та девчонка будет в ярости. Хотя, я думаю, столь внезапное похищение уже принесет свои плоды. Любовь так прекрасна... Ранит в самое сердце, и ты уже не можешь себя контролировать.
Адриан рассматривает белую бусину. Смерть? Любовь? Антидот? Любовь яд или лекарство? Кем он был для Хлои? Ядом? Или лекарством?
— На свете был еще один браслет, который нес в себе все самое яркое, светлое. Мерзость... — кривится. — И пока он существует, от темного толку не так много. Но... Если разрушить нечто светлое, и склонить его к той темной части, что уже есть, темная энергия распространится на все. Эту бусина, единственное, что осталось от антидота. Она впитала всю ту темную энергию, что могла, и стала частью проклятия, по которому мы и сможем отыскать тех тварей. А потом мы просто убьем ее. На глазах у Тикки. По другому никак.
Адриан, кажется, не до конца понимает работу всех этих артефактом. Чуть хмурит брови, пытаясь выстроить цепочку, но охотник только смеется над ним.
— Просто смотри, — приближается к его лицу, шепча эти слова, пока глаза безумным взором скользят по лицам окружающих. — Это будет прекрасное зрелище, пускай и без огромного костра при дворе короля. Самый большой минус, но я готов закрыть на него глаза, потому что ждал этого момента всю свою жизнь, понимаешь?
Агрест не понимает. Не сможет этого понять.
Инквизитор отдает приказ остановиться, копается у себя в карманах. Достает аккуратно сложенную бумажку, разворачивает трепетно, с горящими глазами. Слегка прочищает горло в кашле, и шепчет незнакомые всем слова. Древний проклятый язык.
Белая бусина издает слабое свечение.
Началось.
***
Маринетт устала. Ужасно хочется пить. Голова раскалывается, а глаза болят от каждой яркой свечи. Ей дурно. Не хорошо. Все свалилось на нее таким большим комом, что хочется закрыть глаза и уши, раствориться в темноте и тишине, дабы разрыдаться в одиночестве, желательно на пару часов.
Тикки все понимает. Вынимает тряпку изо рта и подносит кружку с водой. Повозка трясется слишком сильно, и все проливается на ее платье.
— Поаккуратней там! — цокает Сталак, смотря в спину Трикс. Та даже ухом не ведет, будто не слышит.
Ведьма Созидания решается на риск. Обрезает веревки, позволяя ей самой обхватить руками стакан. Маринетт жадно отпивает. Ставит его в сторону, и отворачивает голову.
— Хочешь еще чего-нибудь? — пытается поймать ее взгляд, обратить не себя чуточку внимания, но ее жестоко игнорируют. Это все еще добивает несчастную Сталак. — Знаешь, я могла бы приготовить тебе что-нибудь необычное, как только мы приедем. Готова отдать тебе одну из самых древних магических книг. Или, если захочешь, сможем съездить на таинство Ведьм этим летом?
Маринетт и слушать не хочет. Шея болит от того, как сильно она пытается вывернуть ее в обратную сторону, подальше от наставницы.
«Приди».
Что это? Виски сжимает головная боль. Пульсирующая, разбивающая ее здравый смысл на тысячи кусочков.
«Приди».
Не то голос человека, не то шум ветра. Все сливается воедино. Этот шепот давит. Он выбивает почву из-под ног, и всячески отдаляет от реальности.
Девушка не замечает, как постепенно ее рассудок затуманивается, а ее глаза начинают слегка светится в полутьме. Тело, словно само по себе, неспеша двигается. Пытается встать, и направляется к выходу из повозки.
— М-Маринет? — Тикки вопросительно поднимается следом. Тянет к ней руку, чтобы коснуться ее плеча, но чувствует лишь боль на подушечках пальцев. Кожу обжигает. Пронзает током, пламенем и болью. Женщина вскрикивает от неожиданности, прижимая пальцы к себе, потирая их. В недоумении смотрит в спину ученицы. — Мариентт? Что такое? Куда ты?
Пытается коснуться ее снова, но безуспешно. Слишком больно и невыносимо. Не понимает, в чем дело.
И тем не менее, она не пытается сбавить ход. Все ближе к двери. Ближе к тому, чтобы сделать шаг, и упасть на большой скорости.
— Тормози! — кричит Верховная Ведьма, бросаясь к Трикс. — Стой, кому говорю!
— Что такое? — недовольно фыркает ее знакомая, пытаясь развернуться. Руками тянет возжи на себя, останавливая повозку в последний момент. — Ты с ума сошла?
— Что-то не так! — поджимает губы, оборачиваясь к Дюпен-Чен. Та уже слезает с повозки, и направляется в глубину леса, в совершенно неизвестном направлении. — Она резко встала, и... Я совершенно не могу ее коснуться!
— Что за бред? — цокает Трикс. Слезает со своего места, огибает их транспортное средство. Быстрым шагом нагоняет девушку, и уверенно хватает ее за плечо, чтобы резко развернуть на себя. Ей так осточертела вся эта ситуация, что просто хочется накричать что на эту наивную дурочку, что на Сталак. Ее гнев поражает вспышка боли, отдающая в подушечках пальцев, стоит коснуться Маринетт. — Твою мать! Что за... Чертовщина?
Сталак крутится рядом, ходит вокруг нее, словно курица-наседка.
— Как же быть? Что же делать? Я не понимаю, в чем дело. Как это произошло?
Трикс, шипя, потирает свою руку. Провожает юную ведьму задумчивым взглядом.
— Она идет в конкретное место. Если мы не можем коснуться ее, значит, на ней проклятие. Но откуда оно?
— Подожди с проклятием, — шепчет Тикки, хватая себя за волосы. — Куда ее несет?!
— Почему ты спрашиваешь меня? Я без понятия! Давай проследим. Это лучше, чем стоять тут, и ломать голову. — Сталак уже было рванула вперед, как ее тут же хватают за мантию, резко отдергивая на себя. — Куда рванула? Будем держаться на определенной дистанции. Совсем мозги растеряла? Это может быть ловушкой, Тикки. Будь бдительна!
О какой бдительности идет речь, когда ее женское сердце не на своем месте от тревоги за родное беззащитное существо?
Похоже, это единственный вариант.
***
— Как долго нам еще ждать? — казалось, прошло уже около часа, после того, как Гласьер использовал белую жемчужину, и остановился на какой-то поляне. Места мало. Не то, что площадь для сжигания ведьм. Там можно собрать целую публику.
-Терпение, друзья мои, — ухмыляется он. — Терпение.
Действительно. Оно — золотая жила успеха.
И когда на поляне появляется женская фигура, при виде которой Адриан даже встает со своего места, внутри все кричит о том, что это неправильно. Сам же подавляет в себе это чувство. Он будущий охотник на ведьм. Он не должен проявлять даже каплю сочувствия к таким существам.
Инквизитор прожигает ее глазами. Пожирает каждый сантиметр ее тела. С упоением всматривается в ее глаза, освещенные темной магией.
— Чудесно, — оглаживает ее кожу руками, стоит подойти к нему ближе, пока белая бусина в другой руке трепетно ждет своего часа.
В чаще леса мечется материнская душа. Она воет, готова взрываться магмой, уничтожая все в округе. Ей невыносимо смотреть на это, как самая большая опасность ее жизни касается Маринетт. Ее маленькой Маринетт. Чудной девочки. Личной отдушины, заменившей все на свете. Ее смысл жизни.
— Он убьет ее, — мечется она, кусая губы до крови. Внутри все бурлит, пока ее тело трясет от страха.
— Спокойно! — Трикс держит за руку, не давая выйти за пределы растительности. Они не должны показываться врагу.
— Сталак! — горловой рык, вперемешку с победоносным воплем, режет ее слух. — Я знаю, ты здесь! Самое время показаться мне! Ты же не хочешь, — пальцами водит по щекам, неспеша опускаясь к ее скулам. Играет на ее нервах, словно на струнах, которые вот-вот порвутся, — Чтобы я ее убил? О, какое невинное дитя. Согласись, ты готова была убить и ее. Убийца!
— Нет! — она становится слишком громкой. Слишком заметной. Выбегает из-за кустов, останавливаясь на полпути. Видит, как его руки обхватывают ее шею. Не сдавливают, не ломают. Пока что. — Прошу, оставь ее! Она ничего тебе не сделала. Плагг...
Ее слезы — его услада. Он склоняет голову с ухмылкой. Вот оно, лицо отчаяния. Так открыта перед ним, показывая все свои слабости. И главная из них у него в руках, буквально.
— Что такое, Тикки? — нарочито издевательским тоном протягивает ее имя. Сладкая месть дурманит. — Уже не так заносчива, как раньше?
— Отпусти! — нотки превращаются в истерические. Ее горлу больно. Срывает голос уже сейчас. — Прекрати издеваться надо мной! Ты лишь жалкая ошибка моей жизни! Я вычеркнула тебя тогда, так почему ты никак не можешь сделать того же самого?!
— Ох, Тикки, — притворно вздыхает. — Ты не понимаешь? Это месть.
Женщина осматривает его с такой злостью, что от нее хочется задохнуться. Но этому мужчине ни по чем ее взгляды, сжатые кулаки от злости, и проклятия, срывающиеся с губ.
— Ты будешь гореть от пламени снаружи и внутри. Я надеюсь, что тебя будет разъедать в этой пучине боли и отчаяния.
Гласьер сжимает белую жемчужину в руках. Его рука касается груди Маринетт, поближе к сердцу. Под его ладонями в перчатках отображается едва слабое свечение, и вспышка сопровождается истошным криком Дюпен-Чен, от которого внутри Агреста что-то ломается.
— Адриан! — он неверяще оборачивается назад. Голубые глаза и блондинистые кудри колышутся от бега. Ему хочется сорваться ей навстречу. — Остановись!
Замечает, что вместе с ней еще кто-то. Ну конечно же. Лука.
Они пересекаются взглядом, и Агресту становится дурно. В горле собирается ком из тошноты. Чувство стыда просыпается в нем слишком поздно и не к месту. Видит, как его, некогда ранее друг, безумно зол, растерян и напуган вместе с ним. Что-то кричит его боссу, когда замечает юную ведьму. Происходит нечто ужасное.
Подчиненные из ряда охотников тут же реагируют на лишних. Они срываются с места, стремительно порываясь к краю чащи, чтобы достичь, схватить, и ликвидировать. Это замечает и Трикс, по другую сторону поляны. Неверяще всматривается в темноту. Но этот горчичный плащ и светлые кудри ни с чем не перепутать.
— Поллен! Поллен!
— Трикс? — слышать зов родного человека безумно приятно, и всегда волнительно.
Поллен хватает Луку за руку, выкрикивая «Sistens Tempus». Все вокруг них постепенно замедляется, пока не останавливается вовсе, даже искры в воздухе. И лишь они двоем остаются неподвластны этому состоянию. Куффен, кажется, находится в состоянии шока. У него учащенное дыхание, глаза широко раскрыты, и пытаются ухватиться за любую мелочь, деталь этого странного мира.
— Что происходит? — голос дрожит.
— Все хорошо, — Поллен успокаивающе поглаживает его по спине. — Не волнуйся, это моя способность. Не пытайся понять ее, Лука. Пойдем.
Они, на удивление юноши, обходят этот эпицентр событий стороной, направляясь к Сталак. Верховная Ведьма судорожно выдыхает, присаживаясь перед ней, аккуратно касаясь руки. Женщина перед ними рвано выдохнула. Слезы снова текли по ее щекам, теперь ничто не могло их остановить.
— Ма-! Поллен? — чуть поддается назад, в нерешительности оглядывая свою подругу. — Откуда ты?.. А что он здесь делает?
Куффен уже хотел было открыть рот вместе с Поллен. Только речи его будут не такими позитивными, как у блондинистой особы.
Пространство вокруг вдруг пульсирует, посылая звон в уши. Каждый из них жмурится, а повелительница времени и вовсе оседает на землю, не отпуская их.
— Что с вами? — Лука придерживает ее за руку, и заботливо пытается подхватить с другой стороны, но слышит только надменный фырк со стороны. Наставница Маринетт настолько не выносит его?
— Ты совсем чокнутая! — Тикки пытается помочь. Хочет поднять ее. — Это заклинание не для остальных.
— Знаю. Но тогда мы не сможем спасти Маринетт.
И Лука и Тикки обеспокоенно поворачиваются назад. Там, их хрупкая девочка, подвергается пыткам этого монстра. И пускай для них, прямо сейчас, боли нет, но как только силы Поллен закончатся, все продолжится. И Гласьер будет безжалостен.
— Лука, — Верховная Ведьма поднимает на него глаза, и давит измученную улыбку. — Самое время сказать.
У Куффена дыхание сводит. Он в нерешительности переводит взгляд на Сталак. Та же недоверчиво косится на них двоих. Страшно. Безумно тревожно, что это будет слишком смешно, или вовсе не к месту.
— Я люблю Маринетт, — рукой тянется к груди, сжимая пальцы в кулак. Показывает все свое отчаяние. — Действительно люб-...
— Ложь! — Тикки хочется вырвать свою руку, и хорошенько толкнуть того в грудь. В ее глазах он глупец, ничего не смыслящий в любви. — Ты не можешь! Остановите этот цирк! Зачем ты притащила этого мальчишку сюда?
— Тикки! — Поллен сжимает ее руку, слишком сильно, чтобы ее брови нахмурились. Отличный способ привлечь внимание. — Он знает...
— О чем? — Сталак теряет всю свою раздраженность, и голос ее слегка подрагивает.
— Обо всем. О Плагге... О Маринетт...
Она неверяще смотрит на юношу перед собой. Сил на то, чтобы сжать руки в кулаки, совсем нет. Не хочется не стучаться в чужую грудь, ни кричать, ни расставлять колючие путы из грязных слов и заклинаний.
— Знаешь?
— Да, — Лука кивает, и делает едва заметный шаг на встречу. Хочется выглядеть отважным в этот миг, чтобы она понимала, что он здесь не просто так. — Я знал еще с первой встречи, что Маринетт особенная. Ну, почти с самого начала. И тем не менее, я считаю, что она замечательный человек. Ее сердце безгранично. Оно открыто для всех, и слишком пропитанно духом свободы. И, пускай, она иногда бывает упряма, но, черт возьми, вы просто представить себе не можете, как я люблю эту девушку.
Внутри Сталак что-то ломается. Трещит по швам. Некогда устоявшиеся принципы сейчас раскалывались на части. Он — чудо. И их любовь тоже.
— Знаю, что я обычный человек, и ничем особо защитить не смогу, но прошу вас, не будьте так жестоки. Дайте нам... Мне шанс, — смотрит на нее с большой надеждой.
Тикки хочется осесть. Заплакать и рассмеяться одновременно. Возможно, это просто ей так не повезло. Судьба — злодейка.
— Ты еще можешь спасти ее, — с придыханием говорит Поллен, поворачивая голову в сторону своей близкой подруги. Трикс. Всматривается в ее застывший образ.
— Что ты задумала? — красноволосая ведьма хмурит свои брови, прослеживая за ее взглядом.
— Это будет грандиозно! — стискивая зубы, поднимается с колен. Тянет этих двоих за собой. Она с волнением осматривает рыжеволосую, и поворачивается к остальным. — Возьмите ее за руки, оба.
— С ума сошла? Один человек — слишком много для тебя! Нас трое! Ты можешь не выдержать, — упрямится, и чуть тянет назад.
— Ты хочешь спасти свою ученицу, или нет? — резко и твердо обращается она к Сталак. — Самое время все закончить, Тикки. Если ты не пойдешь на такие риски, мы не сможем спасти ни ее, ни тебя.
Женщина закусывает нижнюю губу, опуская глаза. Хочется выть, кричать. Не ценой близких друзей. Но Маринетт — самое драгоценное, что у нее есть. Она не позволит этому мерзавцу забрать ее жизнь. Лука ловит ее взгляд. Они молча кивают друг другу, и берут Трикс за руку.
Рыжеволосая непонимающе пытается выдернуть руки, не сразу понимая, кто перед ней. Каждый норовит что-то сказать, успокоить. Главное держать, и ни за что не отпускать.
Мир вокруг словно трещит по швам. Издает протяжные звуки, в каких-то местах картинка отдаляется, в других расплывается. Вокруг становится слишком опасно и страшно. Пространство начинает искажаться.
— Что вы... делаете?! — смотрит неверяще не Поллен. — У тебя что, шишки вместо мозгов, что ты-
— Прежде чем ты скажешь еще хоть слово, я скажу тебе, что мы спасаем всех ведьм! Убьем этого мерзавца!
Светловолосая ведьма начинает тяжело дышать. Ее ноги постоянно подкашиваются, и она с трудом преодолевает препятствие. Помочь ей становится уже труднее. Они все держат друг друга за руки, образуя круг, и по другому нельзя.
Кажется, небо над ними трещит по швам. Там, словно сколы на окне. Они растут, и вот-вот готовы упасть на них, чтобы разбить эту реальность вдребезги. Их мир, хрупкая ваза, которая все ближе движется к краю.
— Нам понадобиться твоя иллюзия, — поворачивается к рыжеволосой с мягкой улыбкой.
— Что нужно сделать?
— Мы применим твои силы на ком-то из нас. Сделаем из себя копию Маринетт. Уберем ее подальше от этого мерзавца, а сами сделаем решающий удар под дых.
— К ней не подойти! — Сталак поворачивает голову к своей ученице. Они почти близко. — На ней какое-то заклятие.
— На ее руке есть браслет. Это долгая история, но именно он оказывает на нее такое влияние, — юношая пытается вытянуть шею, чтобы разглядеть ее руки. — Вон он! Тот, что с темными бусинами, в виде колокольчика.
Ведьмы присматриваются.
— Как я раньше не заметила, — выдыхает Тикки, стискивая губы в тонкую полоску. — Это не просто проклятие.
Всматривается в Плагга. Ненавидит его всем сердцем. Съездила бы по его лицу прямо сейчас. И его она любила когда-то?
Глаза цепляются за его перчатки. Среди пальцев виднеется белая бусина, которая начала распространять свою темную энергию не только на Дюпен-Чен, но и на него самого. Перчатки уже по своему растворились, оголяя черные пальцы.
То, что Плагг знает о существовании столь древних артефактов, говорит о том, что он достаточно глубоко погружен в темную магию. И, в большинстве случаев, те, кто коснулся ее, искушаются соблазном проверить, а так ли она хороша. О, несомненно! Но какой жертвой.
И его потемневшая кожа на руках тому доказательство. Он уже погряз одной ногой в темной магии. Его не спасти.
Сталак сжимает губы.
— Кому-то придется умереть, — сообщает тихо, без единого дрожания в голосе. Ловит их обеспокоенные взгляды, и поясняет. - Это выбор без выбора. По другому эту темную магию не заглушить.
— Я могу, — не раздумывая выступает Куффен. Красноволосая ведьма слабо улыбается.
— Не глупи, юноша, — слегка качает головой. — Это... Работа для меня. Я привела все к этому. Мне и искуплять свои грехи.
— Тикки, неужели... Неужели нет другого выхода? — спрашивает Поллен в отчаянии. Мир вокруг отдается глухим звоном. Время на исходе.
— Нет. Я сделаю это, — она кивает. Скорее, самой себе. Поднимает глаза на Луку, внимательно осматривая все его черты снова и снова. — Ты... Не такой уж и плохой малый, как я думала. Береги мою Маринетт. Ты ведь знаешь, как она дорога мне.
— Знаю.
— Скажи ей, что я любила ее, — какой бы стойкой женщиной не была Сталак, но ее губы начинают слегка подрагивать, а на глазах выступать слезы. Дыхание сбивается, и становится рваным. В легких совсем не хватает воздуха от накатывающего сожаления. — Как... Собственную дочь. Я любила ее уже в тот момент, когда впервые нашла малышкой под обломками. Я любила ее всегда. Люблю, и буду любить даже после смерти.
Верховные Ведьмы опускают головы и отводят глаза. Никто не может сдержать слезы, и только Поллен позволяет себе разрыдаться.
— Трикс, Поллен, я была счастлива прожить с вами не одну сотню лет. И, пускай, я подвела вас несколько лет назад, как и других ведьм, я никогда бы не дала вас в обиду. Вы мои сестры, мои подруги, моя опора. Спасибо.
— Хватит выводить на эмоции, — бурчит рыжеволосая ведьма, всхлипывая.
Каждому хотелось подарить друг другу последние объятия. Но больше всего Тикки хотелось обнять Маринетт. Хотя-бы чуть чуть.
— Давайте.
Они, все тем же кругом, подходят за спину Маринетт. Помогают Тикки прижаться как можно ближе к своей ученице, и отпускают ее руки. Круг разомкнут. Теперь Сталак вернулась в ту реальность, с которой все началось.
— Пора заканчивать с этим мерзавцем, — сквозь зубы цедит Трикс, последний раз кидая презрительный взгляд на Гласьера. Одна фраза, и вместо Тикки стоит еще одна Дюпен-Чен. Ее копия. Иллюзия.
— Теперь твоя очередь, — рыжая ведьма переводит взгляд на Куффена. — Мы не можем коснуться этого амулета, из-за того, что ее владелец сейчас, человек, еще и со своими принципами... Поэтому, ты смело можешь снять этот браслет, и надеть его на руку Тикки. Но запомни, когда коснешься его, ни за что не поддавайся всему негативному, что тебе покажется. Любая головная боль, тошнота, дурной замысел в голове, не подчиняйся ничему. И когда будешь надевать этот артефакт Тикки, подумай о том, чтобы эта вещь не причинила ей боль. Это очень важно.
Куффен слабо кивнул. Он приблизился к Дюпен-Чен, облизывая губы в волнении. Аккуратно касается браслета, тут же чувствуя слабость в теле. Пытается снять как можно быстрее. Вертит его в руках, пытаясь растянуть на пальцах. Все таки, одной рукой делать что-либо крайне сложно.
Бусины соскальзывают, а в голове появляется один голос за другим, переходящим в шепот.
Убей. Забери. Оставь. Забери их души. Забери их силы. Обрети власть. Обрети бессмертие. Обрети богатства.
Нет. Он должен думать о ней, и только о ней. Это спасает. Облегчает внутреннюю боль, и заглушает посторонние голоса.
Не навредить. Не навредить. Не навредить.
Натягивает на руку Сталак-Маринетт, и облегченно выдыхает, когда вещь, наконец, не касается его кожи. Он справился. По крайней мере, очень надеется на это. Только сейчас понимает, что за эти пару секунд на его лбу успела вылезти легкая испарина.
— Молодец, — Поллен давит из себя улыбку. Сложно переступить через себя, когда знаешь, что подводишь близких под нож палача. — Ты хорошо справился. Теперь возьмите нашу Маринетт за руки. Вытащим ее отсюда.
Круг снова замыкается. Пространство вокруг них сходит с ума, воет, не давая прийти в себя окружающим.
— Уходим отсюда! — шипит Трикс. Тянет за руки полуослабленных ведьм вместе с Куффеном, хотя получается слишком худо.
— Это я? — бормочет Дюпен-Чен, всматриваясь в знакомый образ за спиной, не понимая, где она, и кто там спереди ее тащит все дальше и дальше от хаоса.
Проходят так несколько метров, и Поллен сбивается с ног. Падает в полуобморочном состоянии, отпуская руки. Заклятие рушится, и время снова нагоняет утраченное.
Охотники возвращаются в бег, хотя и в следующий миг останавливаются в растерянности, замечая, как двоих чужаков как-то резко стало не хватать возле повозки.
Буржуа и вовсе не замечает их отсутствия, не сводя глаз с Агреста. Как бы она не злилась на него, а сердце рвется, негодует. Разум отключается мгновенно.
Гласьер хмурится, как резко из-под его рук отдаляется та юная девчонка. Удивленно замечает, как она стремительно оборачивается в его сторону, и сама рвется в объятия смерти. Крепко хватает за руку, и не отпускает. Глаза, на удивление, не светятся. Они другие. Более глубоки. До боли знакомые.
— Закончим начатое, Плагг, — голос бьет по ребрам, вызывая на его коже табун мурашек.
Она, в образе юной девы, хватает его за перчатки с бусиной. Снимает их рывком, роняя часть артефакта в траву. Руки его, действительно черны, словно он окунул их в сажу с углем.
— Должно быть, было больно, погружаться в черную магию ради меня, — хмыкает, заглядывая в его глаза.
Как, черт возьми, это произошло? Как он допустил это? Не так все должно было пройти. Его план трещит по швам.
— Тикки?
— Ты так рвался меня увидеть, но радости я, что-то, в твоих глазах не замечаю, — язвит. Он пытается выбраться, отстраниться, но хватка ее по своему сильна. — Куда же ты? Хочешь убить меня? Давай. Не медли. Убей меня! Но знай, что я заберу твое черствое грязное сердце с собой. Я не дам тебе счастливого конца, Плагг.
— Дрянь! — рычит сквозь зубы. — Ты просто чертова убица! Это все из-за тебя! Если бы ты тогда не убила нашу-
— Мне пришлось это сделать! — рычит в ответ, делая шаг навстречу, тем самым толкая, заваливаясь вместе с ним на землю. Надвисает над ним, хватая за лицо, впиваясь ногтями. — Я сделала это, чтобы спасти тебя! Ты, чертов ублюдок... Я так любила тебя, что не хотела терять. И я сделала выбор в пользу одного.
По лицу мужчины видно, что он не решается верить ее словам. Внутри кипит злоба, но от этого факта, который всплыл спустя много лет, не по себе. Он останавливает. Мешает. Дурманит голову.
— Ты настолько боялся ведьм, что этот страх затмил нашу с тобой любовь. И знаешь... Я благодарна, что так все сложилось. Иначе бы мне пришлось связать свою жизнь с таким грязным лжецом как ты!
Резко проходится по его щеке, оставляя царапины. У них завязывается небольшая драка. Точнее, она вымещает на нем всю свою злость и боль, пока он пытается защититься. Руки в ход пускать пока не решается.
Лука пытается взять Маринетт со спины, обхватив за талию, чтобы проволочить ее подальше отсюда. Здесь опасно. Он должен защитить. Он обязан. Перед ней. Перед Тикки. Перед самим собой.
Трикс делает тоже самое с ослабевшей Поллен.
— Агрест! — охотник на ведьм ревет во всю глотку, лишь бы его услышали. — Помоги мне! Убери с меня эту дрянь! Убей ее!
— Адриан, стой, не надо! — Буржуа рвется к нему, даже когда ее хватают помощники Гласьера. — Не ходи туда!
— Агрест!
— Адриан!
— Я прибью тебя, если ты сейчас же не выполнишь приказ!
— Я забираю свои слова назад! Я люблю тебя! И никогда не смогу разлюбить! Прошу, не делай глупостей, уходи оттуда!
— Агрест, черт бы тебя подрал!
Он мельтешит глазами туда сюда. Не понимает, что ему делать. Топчется на месте, делая бездумные шаги то в одну, то в другую сторону. Внутри все бушует, и губы иссохлись и потрескались от столь огромных переживаний. Ему страшно. Там прошлое, в котором ему было комфортно с ней. С другой стороны успешное будущее, с неизведанными горизонтами. Там его готовы принять снова. С другой стороны ему приказывают убить.
Он же хотел убивать, правда? Хотел сам? Или чтобы произвести впечатление на инквизиторов? Смог бы он убить сейчас? Нет, ему слишком страшно. Он не готов. Он не хочет. А как возвращаться назад, когда совершил кучу необдуманных поступков? Его ведь уже не простят.
— Я всегда верила в тебя! — девичий звон привлекает его внимание. И дикий кульбит в груди не дает покоя. — И буду верить! Я поддержу тебя во всем! Только вернись ко мне! Еще не все потеряно!
Внутри все трепещет. Вот он шанс. Вот она вера, которой ему так не хватало.
Последний раз кидает взгляд на Главнокомандующего охотника. Проклинает его. Срывается с места, чуть ли не падая на ровном месте, и кидается на, уже бывших, коллег по делу. Бьет по голове, чтобы вывести из игры. Пускай и не надолго, но этого хватит, чтобы удрать подальше вместе с ней, и найти чем бы защититься.
Подхватывает блондинку на руки. Тлеет от ее крепких рук кольцом на его шее, и уносится в даль. К той самой недотелеге, с ,все еще, забавным ослом.
Он усаживает ее на самый край, и пытается залезть сам. Хлоя не теряет времени, и рыщет по запасам Ведьмы, ища какие-то баночки.
— На! — протягивает ему какую-то склянку зеленого цвета, чуть кривясь.
— Что это?
— Не знаю. Кинь в них! — ловит его вопросительный взгляд. — Что? Вдруг поможет.
Агрест хмыкает. Забирает склянку, и кидает под ноги этим двум амбалам. Склянка разбивается, и выпускает облако зеленого дыма, в котором охотники и пропадают. Через пару секунд, вместо двух высоких инквизиторов выскакивают две жабы, противно квакая, разбегаясь в разные стороны.
— И вправду в жаб превращают?! — вскидывает брови Агрест. У Хлои позади него раздается нервный смешок. Оборачивается, чтобы посмотреть в ее глаза, но ему тут же кидаются на шею, снова. Крепко обнимают, целуют в лоб, и он не может не обнять в ответ.
— Нам надо помочь, — шепчет она, указывая в сторону Дюпен-Чен.
— Нет, — рукой останавливает ее порыв сойти с телеги, и поясняет. — Я сам. А ты оставайся тут. Там слишком опасно. Я уже чуть было не потерял тебя однажды. Больше... Я терять не намерен.
Она теряет дар речи, удивленно смотря ему в спину.
Агрест в нерешительности. Направлен в сторону Луки, но видя его недоверчивый взгляд оступается. Он не решится подойти к нему, даже в такую минуту. Не позволяет совесть. Поэтому он помогает Трикс. Кричит что-то про «мирные намеренья», и они вместе могут поднять Поллен над землей. Так они быстрее донесут ее до безопасного расстояния.
Луке повезло немного меньше. Дюпен-Чен стала приходить в себя, все больше цепляясь за то, что происходило перед глазами.
— Это она, да? — цепляется за рубаху Куффена, пятками упираясь в землю. — Лука, это она?
— Нам нужно уходить, — шепчет ей на ухо, избегая ответа.
— Что она делает? Лука, что происходит?
— Маринетт, прошу тебя, не упрямься, — обнимает ее со спины, прижимая, дабы не причинить боли. Хотя какую боль они могут причинить, если эти заботливые руки всегда нежны по отношению к ней. — Твоя наставница делает все необходимое, чтобы спасти тебя. Она обязательно исправит ошибки прошлого.
Прошлого?
Так много о нем говорится, но о чем речь? Что это за ошибки прошлого такие?
— Тикки!
Она слышит, но пока не может обернуться. Не выдержит этих заплаканных глаз. Должна довести это дело до конца.
— Знаешь, что будет, если темные магии столкнуться? — шипит она ему в лицо, обнажая свою ухмылку. Теперь ее черед заводить его в жесточайшие рамки.
Его глаза бегают по ее лицу в некоторой растерянности, и она понимает, что он не знает. Не погружался настолько глубоко.
— Когда две темные магии соприкасаются, это смерть, — плюет ему чуть ли не в лицо последнее слово. — И знаешь что? Я тоже кое-что знаю оттуда. Использовала однажды. Хотя, ты и сам прекрасно помнишь.
— Ты не посмеешь, — дыхание мужчины сбивается. Видит, как в нем кипит злость, и хватка его становится сильнее. Прямо сейчас. Нельзя медлить. Она шепчет древнее заклинание, прикасаясь браслетом к нему, прижимаясь всем телом в прощальных объятиях, которых он точно не заслуживает. Все для того, чтобы черный браслет соприкоснулся с ними двумя.
Когда твою душу разъедает, ты не чувствуешь этого первые несколько секунд. Затем тебя ломает изнутри. Колющая боль, пронзает каждый участок твоего тела. И только в конце ты чувствуешь облегчение. Так и у них.
Их души с телами растворяются в воздухе, словно пепел. Растворяются, но разлетаются слишком стремительно, даже от малейшего дуновения.
— Тикки! — о, она слышит ее среди воплей Гласьера. Теперь она может позволить себе обернуться. Теперь, когда иллюзия спала, и она в своем истинном облике, она навсегда отпечатается в памяти своей ученицы. С мокрыми глазами, дрожащей улыбкой, и счастливыми глазами. Там, последние воспоминания, посвященные только ей одной. Маринетт.
Маринетт ей запомнится как ребенок, не знающий истинного материнского тепла, потому что Сталак не могла позволить его в полной мере. Ребенка, который рано лишился своих родителей. Ребенка, который был ее собственным отражением, ее опорой, ее гордостью. Душа, что тянулась к магии, как и Сталак когда-то. В конце концов, из нее выросла прекрасная девушка.
И пускай видеть ее такой уязвимой, обессиленной, надрывно кричащей ее имя, безумно больно, Тикки все равно счастлива, что все закончилось именно так.
Стоит отдать должное Луке. Его сердце разрывается на части от такой душераздирающей картины, но он все равно упрямо сдерживает юную ведьму на месте, не давая приблизиться к эпицентру опасности. Чувствует всем телом, как крик пронзает всех и вся, заставляя дрожать не только голос, но и его самого.
И теперь, когда взгляд ведьм пересекается, Маринетт может окунуться в то самое прошлое.
Картина перед ней расплывается.
Солнечный день в лесу, где меж деревьев мелькают два силуэта. Юная девая с красными волосами, и точно такой же молодой юноша, с темно-зелеными глазами. Сначала медленно прогуливаются среди чащи, затем нерешительно цепляются мизинцами, как бы невзначай, позволяя себе чуть позже короткий поцелуй, уже в сумерках, перед расставанием.
Маринетт просто наблюдатель, со стороны. И прямо сейчас она лицезреет, как та самая девушка, в лице ее наставницы, отстаивает своего молодого избранника перед ведьмами. Диалог плохо слышно, но она чувствует всеми фибрами, что ничего хорошего и приятного там нет.
— Тогда я отказываюсь быть ведьмой! — фраза, которая посеяла волну смуты в ведьминском шабаше.
Ход событий меняется снова, слишком стремительно.
— Лекарь сказала, что я точно в положении, — говорит это на ухо Гласьеру так тихо и предвкушающе, что ее неволько пробивает на смех. И действительно, ожидание стоило того. Тот чуть ли со стула не валится. Радостно что-то говорит ей, подхватывая на руки, кружа на месте. Вот оно, счастье.
Маринетт словно видит другого человека рядом с наставницей. Он чуток, заботлив, и очень щепетилен в вопросах отцовства. Готовится больше, чем сама Сталак.
И теперь, когда ее срок уже достаточно приличный, чтобы видеть очертания живота, все и случается. Ей доносят о том, что деревня, в которой был Гласьер, была повреждена из-за неосторожности местного чудака, который возомнил себя то ли чародеем, то ли вездесущим, купив мощную руну. Использовать не по назначению всегда опасно.
Дюпен-Чен проходится взглядом по полуразрушенным зданиями, обломкам, и людям под ними. Гласьер тоже там. На губах кровь, а дыхание слабое. И даже когда Тикки рядом, он не может улыбнуться ей, чтобы хоть чуточку поддержать, успокоить.
Она цепляется за его руки, оглаживая гриву волос на голове. Целует в лоб, приговаривая, что все будет хорошо. Понимает, что, на самом деле, все хуже некуда. Здесь только чудо поможет.
Но чудо ведь только она сама, и ее магия.
Обычная, правда, ничем не поможет. Но вот темная...
Да, его она поставит на ноги сполна. Вот только нужно заплатить жизнью за жизнь. И когда его взгляд становится расплывчатым, а сердца стук совсем слабым, она решается на крайние меры. Садится у головы, укладывая на колени, поближе к животу. Заливается слезами, утопая в горечи, но заклинание читает.
И даже тогда, когда ее беременность исчезает, а раны на теле мужчины постепенно заживают, она не может остановиться, чувствуя вину. Ее спасает надежда, что Плагг поймет и простит. Что он будет снова видеть ее, улыбаться ей, и быть рядом с ней.
Однако, судьба черезчур жестока. И когда Гласьер пришел в себя, оказалось, что он мало что помнит с момента падения обломков от дома. Оказалось, что ее магия пугает его, и вызывает отвращение. Оказалось, что данная жертва его совсем не устроила, и была воспринята как целенаправленное убийство. Мужчина, что так отчаянно желал быть отцом, был оскорблен.
— Убийца, — некогда сладкие речи превратились в яд для ее тела, Маринетт чувствовала, словно это не Тикки слушала такое от возлюбленного, а она сама. — Ты убила нашего с тобой ребенка! Ты ведьма! Не подходи ко мне!
Потусторонние силы испугали его куда сильнее. И это в корне разорвало между ними какие-либо отношения.
Было шоком осознавать, что у ведьмы и охотника были раньше связи подобного плана. Эта картина перед глазами расплывается также быстро, как и все последующие. Никакой конкретики, все слишком поверхностно, но теперь она понимает.
Смотрит на Тикки перед собой. Наставницу. Женщину, которая была ей как мать.
— Ты любила человека?
— Да.
— Любила всем сердцем?
— Определенно.
— И ты... Жалеешь о своем выборе.
— Как бы сильно я не жалела о том, что сделала, мне ничего не изменить.
— Почему ты не хотела мне о нем говорить?
— Потому что это явно бы привело тебя к нему, — улыбается. Вытягивает руку, касаясь ее щеки. — Ты ведь... Такая любопытная, Мари.
— И ты... Боялась, что со мной приключиться тоже самое?
— Да. Но я рада, что тебе повезло куда больше, чем мне, — в последний раз поправляет ее волосы. — Мне пора, маленький цветочек. Будь счастлива. Удачи.
Она разворачивается, уходя куда-то вдаль, растворяясь в этом свете, а Маринетт и шага не может сделать. Все возвращается к этому месту. К этой поляне, наполненную черным пеплом. И никого здесь больше не осталось. Лишь в воздухе витает слабый звон колокольчиков от бусин браслета, который растворился вместе с ними.
— Я не успела сказать... Как сильно люблю тебя, мама... — она всхлипывает, чувствуя, как немеют ее ноги.
Все хорошо, ведь позади заботливые руки.
— Она сказала, что всегда любила, любит, и будет любить тебя, — шепот на ухо, от которого сердце сжимает сильнее. Ломает, убивает, и дарит ей облегчение. Сталак ушла без малейшего сожаления и обид к ней.
Она простила ее.
И это самое главное.