КОНЕЦ.
Поместье, спрятанное в глубине русских лесов, служило одной из теневых резиденций семьи Рюдзаки, глухая чаща надёжно скрывала его от посторонних глаз. Под домом, в глубине бетонных катакомб, где воздух был пропитан сыростью, потом и застарелой кровью, разверзалась другая реальность. Здесь не было ни прощения, ни спасения.
Глухие коридоры вели к массивной железной двери. Из-за неё доносились приглушённые голоса, ленивые смешки, хруст сигаретного пепла, падающего на пол. Время здесь текло медленно, вязко, пропитывая стены отчаянием.
Когда дверь скрипнула, открываясь, густой табачный дым волной вырвался наружу, окутывая тёмный коридор. В комнате, в слабом свете тусклых ламп, несколько мужчин безмятежно курили, развалившись на стульях. Они выглядели расслабленными, их лица были скучающими, но в этой ленивой безмятежности читалось зверство.
В центре комнаты, распростёртый на холодном бетонном полу, лежал Гендзиро. Его тело было покрыто ссадинами и кровоподтёками. Рубашка, когда-то белоснежная, превратилась в лоскут грязи и крови, прилипшей к его коже. Разорванные брюки в области паха и ягодиц лишь подчёркивали степень унижения, которому он подвергся. Его дыхание было тяжёлым, судорожным, словно каждое движение приносило невыносимую боль. Из уголка рта стекала тягучая слюна, смешиваясь с кровью, а растрёпанные волосы прилипли к вспотевшему лбу.
Прошло три дня с тех пор, как его украли. Три дня без сна, без возможности собраться с мыслями, три дня, когда вены раз за разом вскрывались иглами, заливая в кровь яд, превращая его в трясущееся, униженное животное. Ему казалось, что его кожу сдирают слой за слоем, что мир распадается на части.
Сюнсукэ уверенно вошёл в помещение, его губы тронула ленивая ухмылка. Он скользнул взглядом по мужчинам, которые, завидев его, оживились.
— Ну, как вам игрушка, которую я вам подогнал? — спросил он, с невозмутимым любопытством разглядывая Гендзиро.
Кто-то из мужчин усмехнулся, стряхивая пепел в сторону.
— Послушный оказался, не ждали от него такого, — насмешливо протянул один из мужчин, бросая окурок рядом с его лицом. — Знаете, чего не хватало? Чтобы он ещё в рот брал, как сучка.
Грубый смех взорвал воздух.
— Думаю, если бы мы его ещё пару дней подержали, взял бы, — лениво ответил другой, затягиваясь сигаретой. — Вон, как дрожит. Ему уже начинает нравится.
— Кто бы мог подумать, что глава клана Кабояси сумеет стонать от жажды члена в своей заднице?
Ещё один взрыв смеха. Гендзиро стиснул зубы, ноздри раздулись, но тело не слушалось. Он их ненавидел. Ненавидел каждого. Но больше всех: его.
Сюнсукэ.
Гендзиро почувствовал, как в груди зашевелилась ненависть, грязная, тёмная, плотная, словно смола. Он прикусил язык, пытаясь сдержать озноб, но тело дрожало, оно уже не принадлежало ему, оно давно подчинилось той мерзкой смеси, что они раз за разом вгоняли в его вены.
— И вправду... — ухмыляясь проятнул Сюнсукэ, — вы только посмотрите каким хоршим мальчиком он стал.
— Да просто находка, — отозвался один из мужчин. — Не думал, что он окажется таким сладким.
— Не, ну ты посмотри, как ему идёт эта роль, — ещё один пнул Гендзиро в бок, заставляя того дёрнуться. — Такой тихий, такой нежный.
Сюнсукэ наклонился к Гендзиро, приблизившись к его лицу вплотную.
— Ну что, принцесса, как ощущения?
Его голос был наполнен чем-то тягучим, почти насмешливым, но в этой легкости читалась смертельная опасность. Гендзиро хотел плюнуть ему в лицо, но у него даже слюны не осталось.
— Ублюдок... — голос дрожал, но не от страха — от злости. — Я... убью тебя.. Я убью вас всех...
Сюнсукэ прищурился, склонил голову на бок.
— Ты? — Он театрально оглянулся на остальных. — Эй ребята, вы слышали? Он нас убьёт.
Новый взрыв смеха. Гендзиро яростно дёрнулся, но чужая рука сильнее сжала его волосы, заставляя голову бессильно опуститься.
— Тише-тише, — хмыкнул Сюнсукэ, будто усмиряя разыгравшегося щенка. — Куда тебе с таким телом?
Его пальцы почти нежно провели по чужой щеке.
— А тебе идёт быть таким, — выдохнул он, заглядывая ему в глаза. — Жалким.
Гендзиро содрогнулся, но не от холода, а от той ненависти, что вскипела внутри. Сюнсукэ разжал пальцы, резко толкнув его назад, и Гендзиро с глухим звуком ударился затылком о бетонный пол. Сюнсукэ усмехнулся, холодно, почти по-доброму.
— Можешь даже не надеяться, ты больше никуда не выберешься, — спокойно произнёс он. — Здесь тебя встретит смерть.
Мурашки пробежали по коже Гендзиро.
Рюноске не проронил ни слова. Он молча подошёл, его шаги были размеренными, тяжёлыми. Без предупреждения он пнул Гендзиро в лицо, резким, отточенным движением. Голова Кабояси дёрнулась вбок, кровь брызнула на пол. Ещё один удар в грудь. Тело содрогнулось, лёгкие отчаянно хватали воздух. Затем Рюноске схватил его за запястье. Гендзиро не мог сопротивляться, тело ослабло, измученное, пропитанное болью и веществами, которые заставляли его дрожать в беспомощном лихорадочном страхе. Он стиснул зубы, глядя на Рюноске исподлобья, злобно, но бессильно.
— Хватит... — Гендзиро попытался вырваться, но был слишком слаб. — Хватит, ублюдки... Вы ведь уже кололи меня...
Рюноске молчал. Тонкая игла больно вонзилась в его вену. Гендзиро замер, чувствуя, как холодное вещество разливается по телу с невероятной болью.
— Нет... — он судорожно выдохнул. — Ты убьёшь меня...
Рюноске отпустил его. Из проколотой вены тонкой струёй вытекла кровь, смешиваясь с мутной жидкостью.
Гендзиро трясло. Сердце бешено стучало, его рвало изнутри, будто волнами тянуло то в ледяную пустоту, то в кипящий ад. Он пытался сфокусировать взгляд, но мир плыл.
Рюноске схватил его за волосы, рывком поднял голову.
— Постарайся продержаться как можно дольше, — прошептал он ему в лицо. — Ведь я хочу насладиться этим моментом по полной.
Страх пронзил тело Гендзиро, как удар тока. Его отшвырнули и он упал лицом вниз, подбородок ударился о бетон, и тогда он увидел их.
Тяжёлые ботинки из дорогой кожи. Пальцы рук, застывшие в расслабленной, но безупречной строгости. И глаза. Голубые, ледяные.
Гендзиро не мог дышать. Потому что в этот момент он понял. Он понял, кто перед ним.
Рюдзаки.
Гендзиро задрожал сильнее. Перед ним стоял сам Рюдзаки. Теперь он понимал, что обрёк себя на смерть. Понимал, что выхода нет. Но страх был сильнее понимания. Он захрипел, пытаясь сделать вдох, но лёгкие сдавило судорогой.
Рюдзаки медленно натянул кожаные перчатки, словно неторопливо готовился к чему-то неизбежному.
— Ты посмел... — его голос был ровным, слишком ровным, от чего становилось ещё страшнее. — ...коснуться моей дочери.
Рука резко сжалась в его волосах, дёрнув так, что мир вокруг закружился в болезненном вихре. В глазах потемнело. Когда зрение прояснилось, перед ним было лицо Рюдзаки. Бледное, застывшее, высеченное из камня. Зрачки чернее ночи, холоднее смерти.
— Я провёл у её изголовья бесчисленное количество ночей, — тихо сказал он, но каждое слово вонзалось в грудь, как лезвие. — Слушал её бред, её стоны, её крики. Но она твердила лишь одно имя.
Рука Рюдзаки сжалась ещё сильнее, и с мясом вырвала несколько прядей. Гендзиро задохнулся от боли.
— Я уничтожу тебя. Я уничтожу всё то, что связано с тобой ублюдок. — голос Рюдзаки был всё таким же ровным.
Гендзиро затрясся ещё сильнее, истерично замотал головой, словно мог сбросить этот кошмар с себя.
— Прости... — он захлёбывался словами, наркотик сотрясал его тело, язык не слушался. — Прости... я просто... я любил её... я... я сходил с ума...
Рюдзаки даже не моргнул. Ничего не изменилось в его лице. Как будто он не слышал его жалких мольб. Или просто не хотел слышать. А затем рванул его за волосы с такой силой, что Гендзиро закричал. Хрипло, судорожно, отчаянно. Но никто не остановился. Никто не посмотрел на него с жалостью. Рюдзаки тащил его за собой по длинному коридору, разрывая корни волос, оставляя на полу тёмные пряди и капли крови.
Гендзиро пытался ухватиться за стены, за пол, хоть за что-то, но руки скользили по бетону, слабые, онемевшие от вещества.
— Пожалуйста... — он застонал, задыхаясь от боли и страха.
Но ответа не последовало. Рюдзаки притащил его в огромное помещение, пропахшее ржавчиной, кровью и звериным мускусом. В центре, за массивными железными прутьями, двигались два огромных медведя. Голодные. Дикие. Их дыхание наполняло воздух низким хрипом, а черные глаза отражали тупую, неумолимую жажду мяса.
Гендзиро замер. Его взгляд метался, лихорадочно отыскивая спасение. Но спасения не было. Он поймал чей-то силуэт на втором этаже. Стойкая, неподвижная фигура. Взгляд, который он однажды пытался стереть с лица земли. Из-за этого взгляда он загнал себя в угол.
Сзади послышались шаги. Сюнсукэ с ленивой улыбкой встал рядом, пока Рюноске медленно открывал дверцу клетки.
— Они не ели три дня, — голос Сюнсукэ был почти дружеским, насмешливым. — Ты им понравишься.
Гендзиро сглотнул, глядя, как медведи медленно поднимают головы, ловя новый запах.
— Нет... Нет... Вы не сделаете этого...
Губы задрожали, плечи затряслись. Он зашёлся в истерическом, безумном смехе. Горячие слёзы заструились по лицу мужчины, оставляя липкие дорожки на грязной коже.
— Нет!
Руки схватили его, толкнули вперёд, и дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Медведи вздрогнули, втянули носами воздух и двинулись вперёд.
Гендзиро вжался в железные прутья, побелевшими пальцами цепляясь за холодный металл.
— ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ!
Он рванулся, тряся клетку, бешено дергая за прутья, будто в истерике пытаясь разорвать их голыми руками. В глазах метались паника, страх, безумие.
— Идзуми!
Он захрипел, хватая воздух рваным ртом, срываясь на визг, на крик, на мольбу.
— ИДЗУМИ! ЭТО Я!
Медведи шли ближе, их огромные тени заполняли клетку, тяжёлое дыхание звучало, как предвестие конца.
Гендзиро начал раскачиваться вперёд-назад, сжимая виски, как будто в агонии, словно внутри его черепа разрывалась на части сама реальность. Глаза стали бешеными, лицо исказилось судорогой, изо рта сорвался рваный, истерический хохот.
— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МЕНЯ ОСТАВИТЬ!
Он забился в угол, колотя кулаками по железным прутьям, до крови разбивая костяшки, не замечая боли.
— Ты МОЯ, слышишь?! МОЯ!
Медведи напали. Первый удар и его крик перешёл в нечеловеческий вой. Второй и вместе с кровью из глотки вырвалось последнее, хриплое:
— ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ, ТЫ БУДЕШЬ ПРИНАДЛЕЖАТЬ МНЕ!
Он не прекращал повторять это. Даже когда его тело корчилось в судорогах, даже когда клыки разрывали плоть, он всё ещё хватал воздух, захлёбывался кровью, шептал одними губами:
— Только я люблю тебя...
И когда его глаза стекленели, когда лицо застывало в гримасе боли и безумия, последние звуки, сорвавшиеся с его дрожащих губ, были:
— Идзуми...
Крики Гендзиро пронзали воздух, разрывая тишину огромного зала, и каждый из присутствующих чувствовал, как по коже пробегает липкий, гадкий холод. Но не от его боли, не от ужаса предсмертных воплей, а от самого содержания этих слов.
Рюдзаки стоял неподвижно, но его челюсти сжимались с каждым новым "Ты моя". Он видел за свою жизнь немало смертей, но ещё никогда не слышал, чтобы человек, которого разрывали заживо, не звал на помощь, не проклинал своих палачей, не рыдал от боли, а твердил одно имя с такой одержимостью, будто даже умирая, не мог разорвать цепи своего больного разума.
Рюноске, который ещё минуту назад с отстранённым презрением наблюдал за сценой, теперь ощущал глухую тошноту где-то в глубине груди. Он никогда не испытывал жалости к Гендзиро, не хотел испытывать. Но теперь, слушая этот хриплый, задыхающийся голос, наполненный любовью, которая давно перешла границы безумия, он поймал себя на мысли, что не может даже представить, через что прошла Идзуми. Если этот человек, этот жалкий, сломленный, униженный зверь, даже перед лицом смерти продолжал твердить, что она принадлежит только ему... Что же было тогда, когда он был сильным? Когда он владел ситуацией?
Сюнсукэ был мрачен, губы сжались в тонкую линию, а пальцы неторопливо коснулись холодного пистолета, словно поддавшись давнему, глубинному желанию оборвать этот фарс. Он не мог позволить себе испытывать эмоции, не мог позволить себе думать о том, что было. Но всё же мысли приходили, грязные, липкие, вызывающие отвращение. Если даже смерть не смогла очистить Гендзиро от его мании, если даже агония не вытеснила из него эту болезненную страсть... тогда, когда он был уверен в своей власти над ней, что он мог ей говорить?
Мужчины молчали. Никто не отводил взгляда, но каждый чувствовал, как что-то тяжёлое, словно ржавый железный крюк, медленно тянет вниз, сжимая внутренности. Последнее "Идзуми..." прозвучало так, будто его прокричал не человек, а беспокойный, неупокоенный дух, чей бред ещё долго будет эхом отдаваться в их головах.
Сюнсукэ больше не смотрел. Его это не интересовало. Не имело смысла наблюдать за агонией того, кто уже мёртв для него. Гендзиро стоил слишком много сил, слишком много крови, слишком много боли. Но сейчас он всего лишь жалкая, дрожащая тень, что даже умирая не может отпустить. Сюнсукэ развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Рюноске поднял голову и заметил её. Исчезающая, до боли знакомая фигура. Он знал эту прямую осанку, этот уверенный шаг, светлые волосы, отливающие теплым светом. Сердце пропустило удар. Она была здесь. Она слышала.
Где-то на заднем плане ещё доносился рваный хрип Гендзиро, но он уже не имел значения. В этом тусклом освещении, среди запаха крови и пота, единственное, что привлекло его внимание, это её уход. Он не мог представить, что она чувствовала в этот момент. Никто не мог.
Рюдзаки тоже заметил. Он молчал, но побелевшие костяшки сжатого кулака говорили за него.
Рюноске подошёл ближе, голос его был глухим:
— Это она?...
Рюдзаки не сразу ответил. Несколько секунд он смотрел туда, где только что была Идзуми, прежде чем выдохнуть:
— Несмотря ни на что... Она должна была увидеть смерть Гендзиро. Только так она сможет отпустить тяжесть всего, через что прошла.
Он хотел в это верить. Хотел, чтобы всё закончилось. Но мерзкие, липкие отголоски его криков всё ещё резали сознание. Рюдзаки и подумать не мог, насколько глубока была одержимость Гендзиро. Насколько он был сломан. Насколько больная, разлагающая тьма поселилась в его голове. И теперь, когда он думал об Идзуми, о том, что она слышала... Впервые за долгое время он не мог предугадать, что она сделает. Или что будет дальше. Рюдзаки развернулся, собираясь уходить, но вдруг замер, будто что-то вспомнив. Он медленно повернул голову, его ледяной взгляд остановился на Рюноске. Тот, словно почувствовав это, напрягся.
— Следуй за мной, — голос Рюдзаки был твёрдым, бескомпромиссным. — Пора бы и тебе встретиться с ней.
Рюноске не ответил, лишь сжал зубы. Сердце пропустило нщё один удар. Он знал, что этот момент наступит, ждал его, но теперь вдруг осознал, что не готов.
Он встретится с ней.
Руки дрогнули, но он не двинулся с места. В груди неприятно кольнуло. Слишком долго он шёл к этому. Два года. Два года без неё. А когда, наконец, увидел её вновь, их встреча продлилась считаные секунды, прежде чем она снова исчезла. Ещё семь месяцев. Бесконечное ожидание. Бесконечная пустота. Он видел её. Знал, что она жива. Знал, что всё это время она была здесь, в России. Но теперь он увидит её по-настоящему. Вблизи.
Рюдзаки не стал ждать. Развернулся и зашагал прочь, уверенно, спокойно, как будто не сомневался, что Рюноске пойдёт следом. Тот сжал кулаки, вцепившись ногтями в ладони, а затем двинулся за ним. Каждый шаг по длинным коридорам отзывался глухим эхом в голове. Чем ближе он приближался к двери, тем сильнее сжимался внутри этот ком, давивший на грудь. Мысли путались, сжимали горло.
Как она? Как она будет смотреть на него? Как он сам посмотрит на неё?
Ноги двигались автоматически, шаг за шагом. И вот, наконец, дверь. Рюдзаки не сразу открыл её. Замер на мгновение, будто и сам собираясь с мыслями. А потом толкнул дверь и вошёл.
Глубокий вдох и выдох.
Рюноске вошёл в кабинет, но будто остался там, за дверью, не в силах пересечь эту невидимую грань между прошлым и настоящим.
Идзуми стояла спиной к нему. Всё было как прежде: прямая осанка, уверенные линии силуэта, жилетка, спадающий с плеч пиджак. Даже её волосы, пусть теперь и короткие, всё так же мягко падали на шею. Но он не мог объяснить, почему внутри всё перевернулось, почему сердце стучало так глухо и неровно.
Перед ней, облокотившись на стол, стоял Сюнсукэ. Его руки мягко обхватывали её ладони, пальцы скользили по коже в едва уловимом движении. Рюноске остановился, внезапно осознав, что не может дышать.
Сюнсукэ заметил его первым и, усмехнувшись, мягко произнёс:
— Похоже, кто-то, кто очень долго ждал этой встречи, наконец-то пришёл.
Идзуми медленно обернулась. Их взгляды встретились, и в этот момент весь мир замер.
Он знал каждую черту её лица, каждую линию, каждый оттенок. Он помнил её такой, какой она была. Но в этом взгляде не осталось той женщины, которую он когда-то знал.
Тишина звенела. Они стояли, не двигаясь. Рюноске сделал шаг. Она шагнула навстречу. Он раскрыл губы, готовый произнести её имя, но не успел. Пощёчина была резкой, звонкой, гулким эхом разлетевшейся по кабинету. От удара голова дёрнулась в сторону.
Тишина.
Сюнсукэ замер, Рюдзаки нахмурился, а Рюноске остался на месте. Лицо пылало, но не от удара, а от её взгляда. Идзуми дрожала, её руки были сжаты в кулаки, но не от страха, а от ярости.
— Из-за тебя... — её голос был наполнен болью, — из-за тебя мне пришлось пройти этот ад...
Рюноске не моргнул. Эти слова... Они разорвали его на куски. Она схватила его за ворот пиджака, рывком притянув ближе.
— Я ненавижу тебя! Ненавижу больше всех... Ты не представляешь, как долго я хотела тебе это сказать... Как долго я терпела, чтобы об этом тебе в лицо сказать...
Она кричала, а он... Он не мог пошевелиться. Ему казалось, что он падает. В бездну, в пустоту, во что-то, что невозможно остановить.
Где-то позади Сюнсукэ сделал шаг вперёд:
— Идзуми...
Но она не слышала его. Рюдзаки тоже молчал.
— Почему ты не пришёл за мной?! Почему оставил меня там, ты... Чёртов ублюдок... — Её глаза наполнились слезами, ладони били по груди Рюноске. — Я ведь звала тебя! Я умоляла тебя придти! Почему ты не забрал меня?! Почему заставил так долго ждать?!
Рюноске сжал зубы. Потому что не мог... Не мог слышать это. Он был готов испытать всё, что испытала она. Готов был бы сам пройти через её боль, её страдания, её ужас. Через весь ад, который она пережила. Но эти слова... Эти слова убивали его. Он винил себя. Проклинал. Он должен был прийти. Должен был забрать её. Он должен был сделать хоть что-то, но не смог.
Идзуми дрожала.
— Знаешь, почему я ненавижу тебя?..
Рюноске стиснул зубы, не желая слышать. Он был готов сбежать, заплакать, спрятаться от всего мира. Но не был готов услышать от неё слова ненависти. Сердце сжималось от боли, гулко стуча в висках.
Но она продолжила. Шёпотом.
— Потому что люблю...
Он перестал дышать.
— Ты заставил меня открыться. Заставил меня пробудить в себе чувства, о которых я не знала. А затем оставил меня одну. Но даже не смотря на это... я любила тебя. — По щекам Идзуми катили слёзы, пока её шёпот разрывал тишину между ними, заставив сжиматься их сердца в унисон.
Рюноске не произнёс ни слова. Не потому что не хотел, а потому что что-то внутри оборвалось. Словно её голос вырывал из него жилы, каждое слово отзывалось тупой болью в груди, будто резали изнутри. Он смотрел на её слёзы и чувствовал, как с каждым мгновением трещит что-то важное, незаменимое, уже не подлежащее починке. Он хотел закричать, прижать её дрожащее тело к себе, сказать, что жалеет, что любит, что не может дышать без неё. Но ничего не вышло, внутри всё разрывалось и тело не слушалось. Он просто стоял. Опоздавший. Сломанный. Виноватый.
Но в следующее мгновение она шагнула вперёд и прижалась к нему, сжимая в объятиях.
Он застыл. А затем что-то в нём сломалось. Грудь сотрясла судорожная дрожь, руки сами обвились вокруг её тела, вжимая в себя. Он закрыл глаза, зарываясь лицом в её плечо. И не смог сдержаться. Рыдания вырвались сами, резким, болезненным всхлипом. Он держал её так крепко, что им обоим не хватало воздуха.
Идзуми сжала пальцы в его пиджаке, уткнувшись лицом в его грудь, и вдруг что-то оборвалось внутри. Глухой, рваный всхлип прорвался сквозь её губы, а затем ещё один. Вся её выдержка, вся броня, что держала её на ногах, разлетелась в дребезги. Она плакала навзрыд, не сдерживаясь, рыдания сотрясали её тело. Она цеплялась за него, будто он был её единственным якорем в этом мире. Её плечи содрогались, слёзы пропитывали его рубашку, и её голос, глухой и полный боли, срывался на слова:
— Если бы не ты... Если бы я не любила тебя... Если бы ты не был так важен... Мне бы не пришлось пройти через этот ад...
Она рыдала, сжимая его всё сильнее.
Рюноске едва дышал. Его пальцы вцепились в её спину, и он сам дрожал, губы беззвучно шевелились, прежде чем он смог выдавить из себя хоть что-то.
— Прости... — голос сорвался, и он сильнее уткнулся лицом в её плечо, вдыхая запах её волос, её кожи, пропитанной слезами. — Прости... прости меня...
Он повторял это снова и снова, хрипло, отчаянно, как молитву, как заклинание, которое никак не сотрёт его вину. Её пальцы вжались в его спину.
— Ненавижу тебя за это... — прошептала она, но не отпускала.
— Я люблю тебя...
Идзуми отстранилась, но лишь на мгновение, её пальцы сжались на вороте его рубашки, и она притянула его к себе, срывая с его губ поцелуй.
Жадный. Требовательный. До боли знакомый, но в этот раз он не был продиктован лишь страстью. В нём был голод, но не к телу, к времени, что они потеряли, к воспоминаниям, которые не могли пережить вместе. Они тянулись друг к другу, будто могли вернуть то, что отняла у них разлука.
Слёзы солоноватыми каплями смешивались, стекали по щекам, по подбородку, по сжатым в порыве губам. В этот момент не существовало ничего, ни прошлого, ни будущего. Только они.
Сюнсукэ отвернулся, проводя ладонью по лицу, смахивая предательскую влагу с глаз.
Рюдзаки стоял неподвижно, его руки были сжаты в кулаки. Он понимал, сколько боли пережила Идзуми, но сейчас, наблюдая за этим, он осознал и другое, сколько любви она могла чувствовать. И эта любовь, вопреки всему, всё ещё жила в ней. Он винил себя. Если бы он не втянул её в этот жестокий мир, не связал её судьбу с мафией и якудза, разве ей пришлось бы пройти через столько боли? Разве пришлось бы потерять столько лет в этом аду?
Идзуми, всё ещё тяжело дыша, отстранилась от Рюноске. Её губы дрожали, а в глазах плескалась уязвимость, которую она никогда не позволяла себе показывать.
— Пожалуйста... — её голос дрогнул. — Больше не оставляй меня...
Рюноске медленно провёл ладонью по её щеке, смахивая солёные дорожки слёз. Его глаза были мокрыми, слёзы текли непрерывно, но он даже не пытался их скрыть.
— Никогда, — прошептал он, сжимая её руку в своей. Он поднёс её пальцы к губам и крепко поцеловал. — Обещаю. Я больше никогда не оставлю тебя...
КОНЕЦ.
Любовь — это всегда выбор. Она может быть спасением или приговором, светом или тьмой, свободой или самой крепкой клеткой. Идзуми и Рюноске никогда не верили в неё. Они отнекивались, загоняли чувства внутрь, прятались за масками. Любовь между ними казалась чем-то невозможным, неправильным. Они были разными. Они жили в мире, где привязанность слабость, а эмоции приводят к смерти.
Но когда всё рухнуло, когда мир сжал их в тиски, а разлука превратила их в тени самих себя, они осознали правду. Любовь не спрашивает, правильно ли это. Она не подчиняется логике и не принимает отказа. Она просто существует, живая, пульсирующая, необратимая. Идзуми прошла через ад. Рюноске мучился в его ожидании. Они теряли друг друга, снова находили, снова теряли, но никогда не переставали любить.
И даже теперь, спустя время, через боль, кровь и смерть, они всё ещё чувствуют любовь друг друга так, словно между ними не было этих страданий.
Их любовь, это не нежное чувство, не лёгкое счастье. Это боль и ярость, отчаяние и надежда, жертва и спасение. Они шли к ней, сопротивляясь, борясь, сгорая, но так и не смогли её убить.
Потому что, даже если их история обречена во тьму, в этой тьме они не одни.
Возможно, в этом и есть смысл, не искать света, а создать его там, где, казалось, его никогда не будет.