Люк
Три года назад состояние отца, страдавшего рано проявившейся болезнью Альцгеймера, стало настолько тяжелым, что он больше не мог оставаться дома — его беспощадный, суровый отец, который однажды сказал Люку, когда они вместе гуляли по пляжу: «Я не отбрасываю тень, сынок. Я излучаю свет»; его непреклонный отец, Калеб, который однажды сказал Люку, что противоположность труда — это не леность, а воровство.
Калеб воспитывал Люка так, словно не сомневался, что тот пойдет по его стопам, и в то же время ясно давал понять, что Люк никогда не станет таким же возвышенно-одухотворенным, как он сам. Как это часто бывает, когда отцовское эго борется с сыновним, битвы были тяжелыми, мерзкими и при этом весьма патетическими. Люку особенно запомнился один случай. Ему тогда было девять лет. Отец зашел к нему в комнату и увидел, что он играет в пластмассовых солдатиков. Калеб сходил за радиотелефоном, вернулся в детскую, сел на кровать и сказал:
— Ладно, пусть твои солдатики убивают друг друга, но каждый раз, когда кто-то из них умирает, я буду звонить его матери.
— Папа, это просто пластмассовые солдатики.
— Для тебя — да, но не для лучшей части тебя.
— Ладно, звони их мамам.
— И буду звонить. Вон там, вижу, один упал... — Калеб набрал номер из семи цифр, поднес трубку к уху и, хотя Люк ясно слышал в трубке гудок, проговорил: — Алло? Миссис Миллер? Говорит пастор Френч. Боюсь, у меня для вас очень плохие новости, миссис Миллер. Ваш сын погиб. Нет, никакой ошибки нет. Он сегодня геройски погиб в бою. В каком бою? Я не знаю. Вам надо поговорить с человеком, которого я когда-то считал своим сыном. Он должен знать, что это был за бой. Мне очень жаль, миссис Миллер. Примите мои соболезнования. Миссис Миллер, не плачьте, пожалуйста. Слезами горю не поможешь. Да, я абсолютно уверен, что он погиб. Да. И убийца — мой сын.
Эта борьба не прекращалась до тех самых пор, пока отца не скосила болезнь Альцгеймера, причем началась она быстро и развивалась стремительно. Мать Люка, совершенно раздавленная горем, все же сумела устроить отца в клинику на Западном берегу, учрежденную специально для бывших священнослужителей. Она сама повезла туда Калеба на машине, и в дороге они попали под горный обвал вместе с десятком других машин. Слой земли и камней был таким толстым, что откопать пострадавших не представлялось возможным. С тех пор Люку приходится жить с мыслью, что они все еще там, под толщей камней и земли, — эти покрытые мясом скелеты в своих «фольксвагенах», «олдсмобилях», «катласах» и микроавтобусах, — и останутся там навсегда, замурованные в горном склоне на миллиарды лет, пока солнце не вспыхнет сверхновой звездой. Эти тела связывают нас с будущим. Они застыли во времени. Завтра = вчера = сегодня = то же самое, всегда.
Их гробница в толще горы — совсем не то, что могила на кладбище. Два метра земли — это ничто. Через какую-то сотню лет могилы нашего времени превратятся в богатый источник дохода для неразборчивых в средствах мародеров. Но погребение внутри горы — это же с ума сойти, если задуматься. Когда закончится время? Когда закончатся люди? Сегодня утром, в самолете, летящем в Торонто, Люк размышлял о времени и эволюции. Давай думать на дальнюю перспективу, Люк. К чему мы идем, во что эволюционируем? Мы так и будем жить-поживать, изо дня в день, заниматься своими делами, пить кофе, строить поля для гольфа, снимать фотокопии с документов и воевать, пока мы все не мутируем и не превратимся в какой-то другой биологический вид? И долго мы еще будем делать все то, что делаем сейчас? Если мы не мутируем быстро, то и через десять тысяч лет мы останемся точно такими же, как сейчас, только ресурсы планеты будут исчерпаны. Уменьшится ли население Земли? Должно уменьшиться, хотя бы уже потому, что Солнце когда-нибудь взорвется и превратится в сверхновую. Так когда же закончится человечество, каким мы его знаем? Когда закончатся люди? Когда население начнет уменьшаться? Это не просто гипотезы, это математическая достоверность. Вопрос только когда? Когда? Когда?
Даже при том что Люк больше не верит в Бога, он верит в грех. Он верит, что человеческая способность в любой момент совершить любой из возможных грехов — это именно то, что отделяет людей от всего остального в мире: спагетти, переплетной бумаги, глубоководных рыб, эдельвейсов, горы Мак-Кинли. Только люди могут совершать грехи, это их уникальное свойство. Даже тот, кто старается жить честно и праведно, все равно столь же далек от святой благодати, как Душитель с холмов или любой демон из ада, когда-либо пытавшийся отравить воду в деревенском колодце.
С точки зрения Люка, грех определяет жизнь человека, внося в нее элемент безнадежной печали и чудовищности. Люк точно знает, что чудовища существуют: создания в человеческом облике, но без души. Ронни, который поджег свой дом, где находились двое его детей. Лейси, тушившая сигареты о ручки своего грудного ребенка. По сравнению с чудовищами какие-то жалкие семь смертных грехов кажутся чуть ли не очаровательной шалостью и уж точно — оторванными от реальности двадцать первого века. Люк уверен, что грехи остро нуждаются в обновлении, и мысленно составляет список современных грехов, которые религиям стоит принять к рассмотрению: готовность терпеть информационные перегрузки; равнодушное отношение к поддержанию демократии; умышленное незнание истории; приравнивание походов по магазинам к творческой деятельности; отказ от рефлективного мышления; вера в то, что эффектное зрелище — это реальность; бездумное подражание знаменитостям. И еще много всего, очень много.
«Господи, — думает Люк, — я просто категоричный мудак с кучей предубеждений. Я превращаюсь в отца — надо больше стараться, чтобы стать другим. Одной только утраты веры явно недостаточно». Но Люк, конечно же, знает — этому он научился, общаясь с паствой, — что чем больше человек старается отличаться от своих родителей, тем вернее становится точно таким же.
Люк замечает, что Рик поглядывает на Рейчел, а та, похоже, заглядывается на Рика. Украденные двадцать тысяч в кармане у Люка явно уже ничего не стоят в обществе постнефтяной экономики, так что его дарвиновское преимущество перед Риком больше не действует. Но Люк хочет жить, и эта потребность сильнее других побуждений, даже стремления к воспроизводству себе подобных. И вот уже Люк наблюдает за тем, как Рик, стоящий на барной стойке, снимает решетку с вентиляционного люка на потолке. План такой: они с Риком залезут в вентиляционную шахту и попытаются найти решетки или смотровые окошки, выходящие наружу. Если у них получится обнаружить снайпера или снайперов, тогда можно будет подумать, что делать дальше.
Решетка отделяется от потолка с приглушенным сухим щелчком, похожим на звук, с которым ком земли бьет о крышку гроба. Рик заглядывает в люк.
— Ничего себе! Здесь столько места! Честное слово. Настоящий чердак!
Карен говорит:
— Не кричи, говори тише.
— Ну, я полез. Когда поднимусь, передайте мне дробовик.
— Ты с ним осторожнее! — говорит Карен.
Рик забирается в вентиляционную шахту. Люк передает ему дробовик и сам лезет следом. Внутри темно, но не настолько темно, чтобы совсем ничего не видеть. Жаркий солнечный свет сочится сквозь вентиляционные отверстия с обеих сторон и через шахты для труб, соединяющих крышу с недрами здания.
Люк говорит:
— Тише... — и подносит палец к губам. — Слышишь?
Мужчины молчат, прислушиваются. У них над головой, ближе к восточному краю крыши, слышны шаги, скрипящие по гравию.
Люк говорит:
— Это он.
Люк с Риком ползком пробираются к ближайшему отверстию в потолке. Рик заглядывает туда, делает знак Люку, что все о'кей, и, стараясь не шуметь, лезет вверх по наклонной вентиляционной шахте. Там достаточно места, и Люк лезет следом. Сквозь планки решетки, закрывающей шахту со стороны крыши, им виден снайпер. Весь напряженный, словно натянутая струна, он стоит навытяжку у невысокого, по колено, ограждения, идущего по краю крыши. Он похож на учителя химии в старшей школе — уж точно не на шаблонного смуглолицего террориста. Темная борода, бежевые летние брюки, джинсовая рубашка на молнии а-ля Джеймс Дин, черная бейсболка и темные очки из гардероба серийного убийцы — точно такие же, как у застреленного им Уоррена. Хотя нет, не такие же... Люк понимает, что это и есть очки Уоррена. Типа охотничий трофей.
— Он там один? — прошептал Рик.
— Какого черта он делает там на крыше? И как он туда забрался?
— Сейчас я его сниму, — сказал Рик.
— Давай, — сказал Люк, а потом придержал Рика за руку. — Погоди. Ты уверен, что он там один?
Они осмотрелись по сторонам, благо выход вентиляционной шахты давал обзор на все 360 градусов. На юге — в той стороне, где были взрывы, — полыхал мощный пожар. Пока Люк с Риком смотрели туда, раздался еще один взрыв. В небо поднялось грибовидное облако: черное, в сияющих бирюзовых разводах. Людей не было видно вообще. Снайпер стоял почти неподвижно, не подавал никаких сигналов, явно не переговаривался ни с кем на языке жестов. Его внимание было сосредоточено в основном на пятнадцатиэтажном здании отеля. В окнах отеля никто не стоял — и это понятно. Они же там не законченные идиоты, чтобы торчать в окнах. Где-то ревели сирены, но очень-очень далеко. Неподалеку проехал автомобиль: его не было видно, но было слышно. Но в общем и целом мир погрузился в безмолвие.
Несмотря на жару, Люка пробирал озноб, когда он смотрел на это чудовище в человеческом облике, на убийцу, стоявшего на краю крыши и поджидавшего очередную жертву. Однажды у Люка было тяжелейшее пищевое отравление, и тогда он себя чувствовал точно так же: как будто жаришься на огне и одновременно тебя знобит, и ты никак не можешь согреться. С виду это чудовище казалось таким безобидным — и это было страшнее всего. В тихом омуте действительно годятся черти.
— Только ты не шуми, — сказал Люк, — чтобы не накосячить. Господи, это облако химикатов... оно идет в нашу сторону...
Темное мутное облако размером с целый погодный фронт плыло в сторону бара, но его угрожающее приближение никак не повлияло на поведение чудовища на крыше. Снайпер неторопливо прошелся туда-сюда вдоль восточного края крыши, высматривая новые жертвы. Похоже, он был уверен в своей безнаказанности. Снизу донесся какой-то звук. Кажется, у главного входа в отель. Снайпер отреагировал мгновенно: вскинул ружье и выстрелил трижды. Люк с Риком услышали женский крик, а потом стало тихо. Чудовище опустилось на колени и под прикрытием низенького ограждения на краю крыши быстро перезарядило свой 6,5-миллиметровый итальянский карабин — точно такой же, как тот, из которого Ли Харви Освальд застрелил Джона Кеннеди в 1963 году. Рик узнал эту модель и сказал Люку, что это такое, добавив:
— Мужик понимает, что делает. И знает историю.
— Это меня утешает, Рик.
— Я просто хочу сказать, что он игрок.
— Ты бы лучше его пристрелил поскорее.
Рик попытался прицелиться через прорезь в решетке, но планки располагались очень неудобно. Да и места было маловато. Люк осмотрел крышу в поисках более просторного вентиляционного выхода, который был бы поближе к чудовищу.
— Давай-ка переберемся туда.
Они спустились обратно на низкий чердак и перебрались на другую сторону крыши, прислушиваясь к шагам чудовища наверху. Снайпер прошелся туда-сюда, остановился. Снова прошелся. Остановился опять.
Люк сказал:
— Он не знает, что мы его обнаружили. Так что у нас преимущество. Думаю, мы сумеем его уложить.
Они поднялись по другой шахте, которая была гораздо просторнее первой. Есть контакт!
— Думаю, все получится, — прошептал Рик.
Люк сказал:
— Ну, давай уже. Раз решил, надо делать, — и понял, что в своем нетерпении он говорит в точности так, как Калеб. А потом, посреди всего этого сюрреалистического безумия, он задумался о семьях. В конечном итоге на каждую отдельно взятую семью в среднем приходится то же количество испытаний, несчастий и различных болезней, что и на любую другую семью. В одной семье может быть больше случаев рака, в другой — больше случаев шизофрении или биполярных аффективных расстройств, но в конечном итоге все каждый раз сводится к одному большому семейному бедствию. Собственно, поэтому у большинства людей и возникает двойственное отношение к семейной истории, приводящее к нежеланию углубляться в историю своей семьи дальше трех-четырех поколений. И тому есть немало причин: меньше знаешь — лучше спишь. Калеб однажды сказал: «Будь ты хоть сотню раз набожным, люди — мерзость и грязь». А Люк бы добавил: «Все мы мерзость и грязь в глазах Господа».
Люк очнулся от глубокой задумчивости, возвращаясь в реальность.
— Давай уже, — прошипел он. — Стреляй.
— Хорошо.
Рик положил палец на спусковой крючок, но тут снаружи раздался еще один взрыв. Рик непроизвольно вздрогнул, его рука дернулась, и дуло дробовика задело за металлическую перекладину решетки. Чудовище стремительно обернулось. Рик выстрелил и промахнулся. Чудовище подняло ружье и прицелилось в вентиляционную решетку.
— Уходим!
Они съехали вниз по покатому склону шахты и бросились к люку над баром. Рик крикнул:
— Лови! — и бросил дробовик Рейчел, стоявшей внизу.
Люк с Риком спустились в бар за считанные секунды.
— Что случилось? — спросила Карен.
— Он там один, — сказал Люк. — Вооружен до зубов.
— Он спускается к нам сюда? — спросила Рейчел.
— Нет. Он не так глуп. Если он полезет сюда, у нас будет большое тактическое преимущество.
— А что он делает на нашей крыше? — удивилась Карен. — Почему не идет стрелять в аэропорт или куда-то еще, где больше людей?
— Он наблюдает за чем-то конкретным? — спросила Рейчел. — Держит под прицелом какую-то определенную зону?
— Да, — сказал Люк. — Вход в отель. И его даже нисколечко не заботит, что на нас идет облако химикатов.
— Я отключу вентиляторы, — добавил Рик. — Там не облако химикатов, там полнеба затянуло. И дым идет в нашу сторону.