Глава IX: Заново жить
Тёмные тучи затянули небо, не позволяя осветить заросший двор. Холодный ветер то стихал, то проносился между деревьев, унося жёлтые листья, которые тихо ложились на землю. Некоторые успели засохнуть, отчего слышался шелест под ногами, но многие всё ещё не желали покидать родной дом. Асфальт стал заметно узким и почти превратился в грязь, словно дождь каждую ночь бил его. Особенно удивляла тишина: никто не проходил, не проезжал, не жил рядом с заброшенным домом. Безлюдность настораживала и, особенно, когда стало темнеть. Я потерял всё, что успел увидеть.
Пустота. На секунду я потерял сознание и затем снова пришёл в себя. Казалось, кто-то ударил по затылку – и теперь всё изменилось. Больше я не чувствовал прохладу, не видел серое небо и не ощущал сырость, которая точно предвещала дождь. Неожиданно всё стало каким-то тяжёлым, точно не моим и не со мной. Повсюду бродила темнота, но сейчас я понимал, что проблема вовсе не в отсутствии света – мои глаза были закрыты. Создалось страшное впечатление, что я мёртв, ведь не получалось даже пошевелиться. Я ничего не чувствовал, не мог что-либо увидеть – только слышал какой-то противный писк и парил в густом тумане.
«Что со мной? Ничего не могу сделать... Так плохо... Я будто не в своём теле. Как... Как выйти из этого состояния?»
Показалось, что я нахожусь в горизонтальном положении где-то высоко в небе. Кучевые облака касались моей спины, но я не мог даже подвигать пальцами. Лёгкая боль иногда охватывала руку и ногу, будто они были зажаты чем-то твёрдым. Голова начинала сильнее гудеть, когда я старался что-то вспомнить, понять или переосмыслить. Каждая попытка открыть глаза была неудачной: они будто были склеены клеем. Никогда веки не были такими тяжёлыми. Что-то случилось, но беспроглядный туман не отпускал меня.
Возможно, прошла минута. Возможно, прошло несколько минут. Возможно, я пробыл в бессилии где-то около часа. Потребовалось немало времени, чтобы наконец-то увидеть свет. Спустя долгие попытки всё же получилось приоткрыть глаза – это было настолько сложно, что я даже почувствовал, как холодный пот выступил на лбу. В тот же момент овладел животный страх: я начал бояться, что если снова опущу веки, то больше не смогу преодолеть себя. Несмотря на то что бил яркий свет, я не хотел терять его. Сейчас он был слишком важен для меня.
«Где я? Это помещение... Лампы... Они такие яркие. Почему? Как я сюда попал? Ничего не понимаю»
Белый потолок нависал надо мной. Он казался настолько низким, что даже можно было бы дотронуться руками. Однако я ничего не мог сделать. Желание повернуть голову осталось только желанием, а приподняться подавно не получалось – только пальцы на руках немного начали поддаваться движениям. Хотелось осмотреть помещение, но это было невозможно, словно я навечно остался в таком положении, где ничего не принадлежит мне, – только белый свет, какие-то посторонние глухие шумы и силуэт, который стоял неподалёку от меня. Возможно, я лежал на кровати, но точно не дома. Моя комната никогда не была настолько светлой.
— Я уже не знаю, какому богу молиться, — заплаканно начал говорить женский голос. — Врачи не дают никаких надежд. Говорят, что с каждым месяцем шансов... Шансов становится всё меньше. Он может никогда не выйти из комы. Это какой-то кошмар, — послышался громкий всхлип. — Как я могу успокоиться? Ты не понимаешь, что мы теряем его? Я днями и ночами сижу с ним. Это не бессмысленно, Витя!
Знакомый голос заставил широко открыть глаза. Внезапно получилось преодолеть тяжесть в веках и перевести взгляд в правую сторону, откуда доносились слова. Холодная дрожь вернулась, будто я снова оказался в заброшенном доме, где услышал такой же уставший крик матери. Возможно, это правда были не галлюцинации, не фантазия, не вымышленные образы, которые показывал дом. Тогда я стал свидетелем материнских слёз и сейчас видел, как силуэт женщины стоит немного подальше от меня. Казалось, она говорила по телефону, но пелена перед глазами не позволяла это разглядеть. Как и мысли не давали осознать то, что пришлось услышать.
— Почему ты не можешь просто поддержать меня? Витя, услышь меня! Наш сын уже три месяца находится в коме – скоро четвёртый пойдёт! И ты говоришь, что надо успокоиться? Ты в своём уме?
В эту секунду сердце будто замолчало. Осознание начало медленно приходить, нашёптывая что-то плохое, страшное, непоправимое. Неожиданное было услышать, что я нахожусь в коме, что уже третий месяц не прихожу в себя – всё это звучало больше, как какая-то плохая шутка. Хотелось верить, что это не часть меня, но всё вокруг твердило, что мама точно не ошибается: белый свет, молочного оттенка стены, постоянный шум и чувство, что всё тело будто сломано. Я точно не дома, а где-то в больничной палате – и это больно осознавать. Это невозможно. Точно не со мной.
«Я в коме? Три месяца? Но как это возможно? Я же... Точно помню, что вышел из того дома. Только почему-то было холодно. Как будто осень. И потом всё закончилось...»
Головная боль усилилась, стоило попытаться что-то вспомнить, и, особенно, когда я поддался переживаниям. Мне действительно было важно понять, что со мной случилось, почему нахожусь в больничной койке, где что-либо сделать было невероятно сложно. Застыло желание крикнуть, наконец-то обратить внимание на себя и полностью покинуть это странное состояние, которое будто затягивало на дно. Только ничего не получалось – и это больше всего пугало.
— Поговорим дома, — устало заключила мама и, судя по всему, отключила вызов: — Этому кошмару ни конца, ни края нет. Когда же всё это закончится? Эта машина... Вот зачем надо было сбивать тебя? Теперь и себе жизнь испортил, и сыну своему. И всё же... Влад хотя бы продолжает учиться дальше, а ты... Лежишь здесь. Почему ты не смотрел по сторонам? Сейчас уже нет никаких надежд. И я ничего не могу сделать, дурная голова!
Волнение мурашками пробежалось по коже. Каждое слово было каким-то горьким, наполненным болью и сожалением, но я отказывался верить своим ушам. Это точно происходило не со мной. Несмотря на туманность, я точно знал, что долгое время провёл в стенах заброшенного дома – эти воспоминания были мутными, но точно реальными, в отличие от услышанного признания. Единственное, чему хотелось верить, – это слезам, которые не были видны, но точно скользили по щекам мамы. Она снова плакала из-за меня. Кто-то посмел сказать такой бред – и она не стала в этом сомневаться.
Однако что-то всё равно было не так. До последнего я отрицал своё состояние, пытался заверить, что вовсе не прикован к больничной постели. Хотелось думать, что я просто где-то ударился, но точно не пролежал в коме несколько месяцев, блуждая по бесконечным комнатам в поисках выхода. С большей вероятностью, мама что-то не так поняла, снова слишком драматизирует или вовсе сошла с ума – я был готов поверить во всё что-угодно, но только не в то, что меня сбила какая-то машина. Горела жажда всё отрицать, но моё состояние указывало, что это правда. Собственное тело было неподвластно, как и голос, который пропал и больше не возвращался обратно. Я будто был мёртв, но всё ещё мог дышать.
«Что за бред? Машина... Меня не сбивала никакая машина. Я бы вспомнил, если бы это была правда. И причём здесь Влад? Мы... что мы делали? Я будто во сне. Мне это снится. Пора проснуться. Проснись!»
Попытавшись ущипнуть себя, я почувствовал ноющую боль, которая не позволила сделать это. Колющий мороз пробежался по запястью, отчего я снова закрыл глаза и поджал губы. Никогда прежде я не испытывал такой боли, словно опустил руку в ледяную воду – она пришла быстро, но не спешила отступать. Только сейчас начало ослабевать отрицание. Всё это время я словно был в розовых очках, но что-то заставило посмотреть правде в глаза. Туман начал стремительно рассеиваться, клубок мыслей – распутываться, а воспоминания стали медленно складываться в голове, подобно мелким пазлам. Я начал что-то понимать.
Длинная дорога, неразборчивые мысли, тревожный сигнал и автомобиль. Непонимание сменилось потрясением, после чего вернулся ужас: он отбросил на несколько метров, грубо уложил на асфальт и пронзил невыносимой болью. Образовалась какая-то пустота, а потом я снова пришёл в себя. Испуганный мужчина что-то кричал, пока я стоял перед машиной и также тревожно смотрел на него – это было так реально, но всё оказалось совсем не так. Скорее всего, тогда я остался лежать на асфальте. И это звучало максимально странно, страшно, непонятно.
Больничная палата и заброшенный дом не укладывались в голове. Было проще поверить, что я вышел из него, и затем сбила машина, но это тоже не складывалось – осень не покидала мою память, вызывая недоумение и накатывая печаль. Было сложно принять, что тайное письмо, Влад, панельный дом и испытания, в которых я встретился с подругой детства, не происходили со мной. Раньше я слышал о коме только в печальных фильмах, но сейчас сам стал главным героем. Я жаждал отказаться от этой роли, но ничего не мог сделать. Только слышать, как плачет мама.
— О Господи, а если он больше не проснётся? Зачем же ты так мучаешь моего сына? Ты наказываешь его за мои ошибки? Зачем? Господи, зачем? — продолжала рыдать она.
Возникло желание подойти, осторожно положить ладонь на её плечо и крепко обнять, прижаться, как маленький ребёнок, который встретился с мамой после долгой разлуки. Никогда прежде я не хотел, не мечтал, не чувствовал подобного, но теперь всё изменилось: обиды перестали держать на цепи, и особенно сейчас, когда мама уже которую минуту беспокоилась за меня. Каждый всхлип, который я слышал, был похож на острое лезвие ножа или иглы – они проникали глубоко в душу. Если бы я мог, то никогда бы не допустил, чтобы она плакала. Если бы я мог, то избежал бы того столкновения. Если бы я мог, то не сбежал бы тогда с уроков.
«Что же я наделал... Если этот дом мне всего лишь приснился, то... Не хочется в это верить. Но это, кажется, правда. Это всё правда...»
Внутренний голос рвался стать реальным, но даже не получалось шептать – губы почти не слушались. Я попытался поднять руку, хоть немного сдвинуться и даже что-нибудь уронить, но все старания были бесполезны. Моё тело будто парализовало – и это я боялся принять, понимая, что тогда моя жизнь перестанет иметь смысл. Хотелось надеяться, что это временно, ведь я слишком много времени провёл в лежачем положении. Неописуемый страх становился только сильнее. Что-то снова перевернулось в душе – к горлу подступил знакомый горький ком. Ничего нельзя было сделать. Только мама продолжала стоять в метре от меня.
Спустя несколько попыток получилось издать тихий стон. Моё горло настолько сильно пересохло, что даже короткий звук вызвал ноющую боль. Захотелось охватить руками шею, но я просто лежал, смотрел в потолок и иногда переводил взгляд на расплывчатую фигуру. Несмотря на неприятные ощущения, я попробовал снова подать голос: первая, вторая, третья попытка оказались неудачными, но не возникло и мысли просто так сдаться. Покинутый дом научил идти до конца – даже если слишком темно, даже если все двери намертво закрыты. Я отказывался верить в самое худшее и, возможно, это помогло начать шептать. Сквозь сильную боль. Сквозь страх и потрясение.
— Ма... — почти неслышно, хрипло и судорожно начал я: — Ма...
Смешанные эмоции окутали с головы до ног, заставив беспокойно задрожать. На самом деле было не холодно – просто я никогда не называл её мамой, кроме лабиринта, который стал моим долгим сном. И она услышала меня.
— Боже мой, ты очнулся! — потрясённо вскрикнула мама. — Пришёл себя... Он пришёл в себя! Пожалуйста, кто-нибудь подойдите к нам!
Как только она подбежала к постели, я впервые встретился с ней взглядом. Стало невыносимо больно, жутко, тревожно, стоило заметить, как потускнели тёмно-карие глаза – они точно не переставали плакать с мая. Редкие морщинки теперь были хорошо видны, волосы отрасли ниже плеч, стали тусклыми, какими-то выцветшими и даже успели поседеть. Когда-то они были светлыми, а сейчас стали совсем другими – она больше не красила их, не расчёсывала и совсем не ухаживала за собой. Мама никогда не любила длинные волосы, но сейчас всё изменилось, словно она давно умерла, но продолжала верить, что я вернусь обратно. Наверное, я никогда не видел её настолько разбитой. И никогда бы не предположил, что стану этой причиной.
Внезапно радостная улыбка вспыхнула на лице. Горечь покинула её глаза – теперь они заблестели от слёз счастья, которого я раньше никогда не замечал в ней. Казалось, мама ждала каждый день, каждую неделю молилась, приходила и до последнего верила в меня: она ждала моего возвращения, совсем забыла все наши скандалы и обиды. Больше ничего не хотелось говорить – только смотреть на неё, тихо плакать и понимать, как же сильно я ошибался, когда думал, что самый близкий человек совсем не любит меня. И как же стало тревожно, когда мама прикрыла рот и бросилась куда-то в сторону, оставив наедине с собой. Однако я понимал, что она вернётся, и совсем не пытался вскочить с кровати.
«Всё изменилось... Сбила машина. Всё, что я увидел... Это сон, слишком долгий сон. И что теперь будет? Я же хотел начать новую жизнь. Но почему такой ценой?»
Больше ничего не осталось, кроме как переосмыслить всё, что произошло со мной. Оказалось, прошёл не первый месяц с моего исчезновения. Пока я пытался выбраться из злополучного дома, остальные не находили себе места. В моих воспоминаниях мама всегда была требовательной, бесчувственной и тревожной, но сейчас я увидел совершенно другого человека: она плакала, потому что потеряла меня. Впервые не пыталась скрыть свои чувства. Возможно, папа также сильно переживает, несмотря на всю жестокость, которую мне пришлось вынести в детстве. И сейчас впервые мне захотелось увидеть его. Просто посмотреть в глаза и поговорить, пусть даже молча, пусть совсем без слов. На самом деле они всегда были дороги для меня, но какая-то стена разделяла нас. И я хотел верить, что теперь всё будет по-другому.
Как только я вспомнил о лучшем друге, сердце тревожно вздрогнуло. Тогда я поклялся, что больше никогда не прощу его, но теперь больше всего хотел поговорить с ним. Никогда не смогу забыть, как Влад умолял очнуться, пока заброшенный дом не отпускал меня. И один вопрос никак не давал покоя: почему мама так сильно зла на него? Каждая попытка понять раздавалась нагнетающей болью в голове. Однако я не собирался так просто сдаваться. Как только получилось что-либо сопоставить, я почувствовал, как снова стало невыносимо холодно, словно кто-то открыл окно. Потрясение полностью охватило меня, подобно морозной вьюге, стоило подумать, что за рулём машины был его отец. Идея звучала странно и даже жутко, ведь я никогда не общался с ним. По словам Влада, он постоянно был в командировках, поэтому редко появлялся дома. Возможно, поэтому я не вспомнил его. Возможно, поэтому Влад винит себя. Возможно, поэтому его жизнь разрушена. И мне горько понимать это.
Теперь всё изменилось. Майский день, когда я сбежал с урока русского языка, разделил жизнь на «до» и «после». Раньше я презирал всё, что окружало меня. Солнце раздражало по утрам, ведь приходилось просыпаться и погружаться в страдания. Скучные уроки невероятно удручали, а особенно вызывал ненависть путь домой. Только алкоголь и сигареты помогали немного расслабиться: всегда было завораживающе видеть, как клубится серый дым, всегда приходило облегчение, когда получалось достать бутылку пива и выпить её где-то за гаражами. Каждую ночь я мечтал, что больше никогда не проснусь. Каждый день я надеялся, что это будет мой последний момент жизни. Каждый скандал я жаждал, чтобы всё поскорее закончилось, ведь жизнь – это сплошные страдания. Чем дальше ползли года, тем сильнее хотелось перестать дышать. Убежать от всего, что причиняло боль.
Только сейчас я отдал бы всё, чтобы просто жить. Просыпаться по утрам, вставать с кровати, подходить к окну и видеть солнце, тучи, снег или дождь – это такая роскошь, которую мне не получилось понять. Раньше не было никаких трудностей что-либо делать, но теперь я был настолько бессилен, что даже пальцы едва слушались меня. Животный страх продолжал преследовать, ведь я по-прежнему не понимал, когда это закончится. Возможно, я больше никогда не смогу встать с кровати. Возможно, эти молочного оттенка стены и белый потолок – мои вечные спутники, без которых жизнь окончательно скатится во тьму. Возможно, это моё наказание за то, что не ценил, за то, что не умел беречь. Возможно, извилистая дорога, уходящая к серым облакам, и тёмная фигура – это мой последний рисунок, который я так и не успел дорисовать.
Невыносимая грусть затронула до глубины души, так страшно и тревожно, после чего я закрыл глаза. Всё началось с письма, на котором было написано только два слова – спаси себя. Незнакомый район, заброшенный дом, тени, фигуры, крики – всё это было так реально, словно я и правда столкнулся с мистикой. На самом деле не было никаких испытаний, никогда не появлялся мужчина из будущего, и Надя не возвращалась ко мне. Воображение всегда позволяло поверить в невозможное, но только сейчас я не мог полностью принять тот факт, что просто находился в глубоком сне. Наверное, я правда боролся за свою жизнь. Смерть хотела забрать меня, но каждый раз получалось увернуться. Именно Надя стала моим главным спутником. Я должен был выбрать: остаться или попробовать снова. Пришлось потерять многое, но я нашёл силы выбрать второе. Попробовать заново жить.
«Лишь сейчас я понял, как дорога и хрупка жизнь – необходимо её ценить и уметь отпускать прошлое, ведь никто не знает, когда тёплый май станет холодным сентябрём»