Озвучивание не поддерживается в этом браузере
~Часть 18~
***
Я очнулась в больнице. Я не понимала, как оказалась здесь и правда ли то, что узнала в колумбарии. Возможно, это был лишь сон, и меня вовсе там не было, я ничего не вспоминала, но...
Почему же сейчас я помню всё настолько детально, будто моя память никуда и не исчезала? Почему эти воспоминания так уверенно сидят в голове — словно чёткие кадры из фильма? Почему внутри всё сжимается так сильно, а я не могу просто заплакать или закричать так, чтобы даже эти белые стены услышали мою боль? Возможно, всему виной лекарства, которые текут по моим венам, превращая тело в неподвижный, беспомощный овощ?
— Доченька... — всхлип прозвучал рядом, и я повернула голову.
Мама. Моя настоящая мама — та, которую я всегда знала. Которую помнила. Помнила всё: её заботу, любовь, редкие, но такие нежные слова...даже её строгость, вплетённую в характер, как густая нить. Она держала меня за руку, сидя у моей койки, и тихо плакала — так, как никогда не плакала при мне за всю мою жизнь.
Мои губы задрожали. В этот момент мне тоже захотелось разрыдаться. Я видела: она знает. Она чувствует мою боль и проживает её вместе со мной. Но я не смогла. Моё дыхание лишь затрепетало, и я выдохнула:
— Почему?.. Почему вы все мне врали?
Мама сжала мою руку сильнее, будто боялась, что я растворюсь прямо у неё на глазах.
— Потому что я просто хотела уберечь тебя и ребёнка. Если бы ты тогда узнала...
— Что за бред... — перебила я не громко, но достаточно чётко. — Как ты вообще могла додуматься до такого?
— Это была моя идея, — слишком твёрдый, до боли знакомый голос прорезал воздух.
Минхо. Он тоже был здесь — в этой палате.
Я повернулась на голос. Он стоял у большого окна, смотря на движущийся город. Руки спрятаны в карманы. Плечи расслаблены, будто ничего не произошло. Будто всё так и должно быть.
Моё сердце перевернулось. Глаза наполнились влагой. Я смотрела на него и не могла понять, что чувствую: ненависть, обиду или...
— Изначально я была против, Солли, — мама торопливо вмешалась, но я почти не слышала её. — Но я всё же...я согласилась. И твой отец тоже. Мы понимали, что ты можешь просто не перенести правду и...
— Окажешься здесь, — закончил Минхо, наконец обернувшись. На его лице — никакой мягкости. Лишь сталь. Непробиваемая. Холодная. — С угрозой выкидыша.
Его слова на мгновение вырвали воздух из лёгких. Мама громко всхлипнула, будто силы покинули её окончательно.
— Зачем ты её повёз туда?! — сорвалась она. — Зачем всё рассказал?! Ты же обещал, что убережёшь её! Уверял, что не позволишь ей...
— У меня больше не оставалось выбора, — перебил он жёстко. — Всё уже катилось ко дну. Если бы я сам не рассказал — она бы всё узнала сама.
— Замолчите, — мой голос сорвался сквозь ком. — Оба.
И тишина упала, будто по приказу. Но ненадолго. Минхо подошёл ближе. Его взгляд скользнул к маме.
— Оставьте нас ненадолго одних.
Мама замерла. В её глазах — страх, тревога, мольба. Она ждала, что я скажу «останься». Но я молчала — сглотнула слёзы и попыталась хотя бы ровно дышать.
Она поднялась, ещё мгновение помедлила...и вышла, аккуратно прикрыв дверь.
Мы остались вдвоём. Минхо обошёл кровать, сел на стул и нервно провёл пальцами по волосам, словно пытаясь привести мысли в порядок.
— Что с ней? — первой заговорила я, положив руку на живот. — Она в порядке, да? — голос дрожал, но я пыталась держаться.
— Всё обошлось, — выдохнул он. — Я успел вовремя привезти тебя.
Я всхлипнула. На этот раз не удерживая чувств. Слёзы облегчения смешались с горечью. Хотелось выдохнуть эту боль. Освободиться.
— Хватит, — бросил Минхо. Я увидела, как его рука дёрнулась, чтобы коснуться меня, но он удержал себя. — Возьми себя в руки, хотя бы ради дочери. Я знаю, тебе больно. Но страдаешь не только ты. Ты потеряла мужа, а я — брата.
На секунду мне показалось, что его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.
— Да, у нас с ним были...сложные отношения, и ты лучше всех это знаешь, — продолжил он. — Но я никогда не желал ему смерти.
— Зачем... — я медленно подняла на него мокрые глаза. — Зачем тебе всё это?
Он ухмыльнулся — коротко, почти криво. Улыбка-маска, привычная для него. Та, за которой он прячет всё настоящее. Да. Вот он — Ли Минхо. Настоящий. А не отражение своего брата.
— Зачем? — он поднял взгляд. И в его глазах я увидела ответ ещё до того, как он произнёс: — Ты ведь знаешь, Солли. Всегда знала.
Я сглотнула. Не могла ни принять его слова, ни отвергнуть. Где-то глубоко внутри я действительно знала — но не хотела признавать. Не могла себе позволить. Не сейчас. Не после всего.
— Ты, должно быть, считаешь меня эгоистом, — сказал он, не отрывая взгляда. — И я не спорю. Когда я узнал о вашей аварии...когда понял, что Сонхо не выжил, а ты не помнишь ничего о нём, я поймал себя на мысли: «Это мой шанс». Я настолько хотел, чтобы ты была моя, что готов был стать другим человеком. Тем, кого ты любишь. Даже если он — полная противоположность мне. Чёрт...
Он откинулся на спинку стула и раздражённо взъерошил волосы.
— Ты даже не представляешь, как тяжело было притворяться святошей. Да, — он подался ближе, наклонился так, будто хотел проникнуть прямо в мои мысли, — я обманывал тебя. Лгал всё это время. Но одно ты должна знать: ложью было всё...кроме моих чувств к тебе.
Он тут же отстранился. Его взгляд потемнел, стал тяжелее.
— Ты можешь злиться, можешь ненавидеть меня — я готов. Но тебе придётся смириться со смертью Сонхо. И с тем, что теперь я твой муж. Потому что я не собираюсь отступать. А ты...если хочешь, чтобы у твоей дочери была семья — примешь правильное решение.
Он поднялся и вышел, оставив меня одну. Наедине с болью, с правдой... И с эхом его слов, от которых некуда было бежать.
После того как дверь за ним закрылась, я ещё долго просто смотрела в одну точку. Не моргала. Не дышала. Будто моё тело снова стало тем самым «овощем», о котором я думала утром. Но теперь не из-за лекарств — из-за его слов. Из-за правды, которая врезалась прямо под кожу.
Мама вернулась ненадолго, сказала, что останется в коридоре, если мне станет хуже. Я попросила её уйти домой. Не потому что не хотела видеть её — просто я уже не могла выдержать ещё пару глаз, смотрящих на меня с жалостью. Даже её. Особенно её.
И вот я осталась одна. В этой палате. В этих четырёх белых, слишком честных стенах, где невозможно спрятаться от собственных мыслей.
Я легла на бок, повернувшись к окну, и часами смотрела, как вечерний свет скользит по подоконнику. Он медленно тускнел, будто тоже уставал смотреть на меня, и кажется, только тогда я впервые позволила себе сделать вдох поглубже. И сразу же пожалела. Потому что с этим вдохом в меня хлынуло всё. Все мои воспоминания. Каждый фрагмент, каждый взгляд, каждый момент. Чётко. Ярко. Без единой потери.
Я помнила всё: как любила Сонхо, как верила ему, как держалась за его руку в ту ночь, когда узнала о ребёнке, как боялась будущего и одновременно ждала его.
И — я помнила всё, что связано с Минхо. Гораздо больше, чем хотела бы.
Я помнила его смех, который бесил меня. Его резкие замечания. Его раздражение. Его взгляд, который иногда задерживался на мне дольше, чем должен был.
Я знала — тогда я списывала это на его характер, на его вечный сарказм, на противоположность Сонхо. Но теперь...теперь всё это вспыхивало в голове иначе. Слишком иначе. И это пугало меня больше всего. Потому что я прекрасно понимала: я не имею права чувствовать ничего, что хоть на шаг ближе к Минхо, чем к памяти о Сонхо. Я не имею права даже думать о нём. Даже вспоминать.
Но самое ужасное в том, что я всё равно вспоминала. И не только то, что было до аварии. А то, что было после. Его осторожность. Его взгляд. Его голос, который дрогнул — пусть на долю секунды, но дрогнул — когда говорил о брате.
Я ненавидела себя за то, что слышала это дрожание. Что почувствовала его. Что не смогла закрыться.
«Это всё ложь. Он лгал. Он — причина всей этой боли. Он разрушил всё».
Я повторяла это снова и снова, будто хотела забить гвоздь в собственное сердце, лишь бы заглушить то, что поднималось внутри. Что-то тёмное. Тягучее. Больное. Что-то, что хотелось назвать словом, от которого меня сейчас бы вырвало.
Я закрыла глаза, но в темноте стало только хуже. Передо мной всплыли его последние слова:
«Это мой шанс».
«Я хотел, чтобы ты была моя».
«Я обманывал тебя».
«Всё, кроме моих чувств, было ложью».
«Теперь я твой муж».
Каждая фраза — как удар. Как цепь на горле.
Я чувствовала, что мне одновременно хочется закричать и...провалиться куда-то, где просто нет меня. Где не нужно думать. Где не нужно чувствовать. Где нет ни прошлого, ни настоящего, ни двух братьев, ни моей сломанной, покалеченной любви.
***
Почти стемнело, когда я снова открыла глаза. Я была всё так же одна.
Сквозь окно в палату падал уже тёмный, густой сумрак, когда дверь тихо щёлкнула.
Я вздрогнула, думая, что это Минхо. Что он наконец пришёл. Я ждала его, не понимая — зачем.
Но на пороге стоял не Минхо.
— Привет, Солли, — произнёс человек, которого я меньше всего ожидала увидеть. — Давно не виделись.
Улыбка «Тигра» была мягкой, почти дружелюбной — и от этого становилось только холоднее.
Я резко поднялась на локтях, чувствуя, как сжимается живот.
— Что вам нужно? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — Зачем вы здесь?
Он неторопливо закрыл за собой дверь, будто пришёл в гости.
— Кажется, правда слишком сильно ранила тебя, раз ты здесь, — он обвёл взглядом капельницу, монитор, пустой стул. — Но, по крайней мере, ты уже не страдаешь амнезией. И это хорошо. Я, можно сказать, даже горжусь собой. Помог восстановить память — благородное дело.
— Зачем вы это делаете? — спросила я, пытаясь понять, есть ли здесь выход, кнопка вызова, хоть что-то. — Что вам нужно?
— Чего я хочу? — он чуть наклонил голову, будто удивившись. — Чтобы ты перестала держать Минхо возле себя. Он нужен нам. Всегда был нужен. А этот идиот так увлёкся тобой, что забыл, кто он такой.
Я стиснула пальцы.
Он продолжил, легко, почти весело:
— Он играет в идеального мужа. В хорошего человека. В героя. Но ты же понимаешь...если человек по природе своей кретин, его не переделать. Сколько волка ни корми — он всё равно в лес смотрит...
— Не смей, — перебила я. Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить. — Вы ничего о нём не знаете. Абсолютно ничего. Оставьте его в покое.
«Тигр» приподнял брови.
— Защищаешь? Его? После всего? После того, что он сделал с тобой? — он усмехнулся. — Ты должна ненавидеть его.
— Вас не касается, что я должна, — прошептала я. — И что я...чувствую. Но вы...вы тянете его назад. В то, откуда он вырвался. Он...пытается выбраться.
Он устало вздохнул, будто я разочаровала его.
— Хм. А я думал, мы с тобой быстро найдём общий язык. Похоже, ошибся. Не сошлись взглядами.
Он поднялся. Шагнул к двери. Но остановился, бросив короткий взгляд через плечо:
— Ничего страшного. Я решу этот вопрос по-другому.
И ушёл.
Дверь тихо захлопнулась, а внутри меня что-то сорвалось, упало, раскололось на мелкие острые куски.
Я осталась одна — но теперь тишина была не пустой. Она была густой, как страх. И такой же липкой.
«По-другому»
Его слова звенели в ушах. Кому он угрожал? Мне? Ребёнку? Или...Минхо?
Грудь сжалась так сильно, что я согнулась пополам, обхватив живот ладонями.
Я не должна была думать о нём. Не должна была волноваться. Не после всего. Не после той лжи, которая разрушила всё, во что я верила. Но мысль прорезала меня резким, почти диким страхом: если что-то случится с ним — будет ли это наказанием? Или...ещё одной потерей, которую я не переживу?
Я зажмурилась, чувствуя, как внутри поднимается волна — то ли боли, то ли гнева, то ли отчаяния. И впервые за весь день я поняла: то, что я чувствую к Минхо, — это не просто рана. Это воронка. И я стою на самом её краю. Не зная, что будет завтра. И кого из нас она утянет первой...
Комментарии