Влюбиться заново

                                                  ***

       Я проснулась не от кошмара, а от того, что мне стало плохо — как будто всё внутри вдруг накалилось. Открыв глаза, увидела лишь тёмное пятно потолка, и паника на мгновение сжала грудь: жар. Потный, липкий жар. Я невольно прошептала его имя — тихо, будто боялась разбудить дом: «Минхо...» — и тут же почувствовала пустоту рядом. Пустоту и чужую тишину: он не пришёл в спальню, я так и уснула одна.

Попыталась сесть — голова закружилась, мир качнулся, и я на пару секунд смутилась, будто стою на корабле. Но дыхание требовало действия: было жарко, жарило виски, и всё тело просило прохлады. Я с трудом скинула одеяло, упёрлась ладонями в матрас и, стиснув зубы, встала. Ноги подкашивались — лампочка в гостиной едва моргала. Рука вцепилась в косяк двери, и я тихо позвала: «Минхо?».

Он мгновенно открыл глаза, не сразу сообразив, что случилось. Потом увидел меня в дверях — волосы растрёпаны, платье местами прилипло к влажному телу — и вздрогнул.

— Что случилось? — в его голосе прозвучала тревога.

Я обняла себя за плечи, как будто пыталась остановить дрожь, которая шла изнутри.

— Не уверена...мне плохо, — проговорила, голос дрожал.

Он не медлил. Подскочил, приложил руку ко лбу — его ладонь была холодной, но на моём лбу она будто жгла ещё сильнее.

— Ты вся горишь! — выдохнул он, и что-то в его тоне — мгновенная паника, смесь беспомощности и стремления всё исправить — сжало мне сердце. Он бережно, но быстро вернул меня в постель, уложил так, чтоб мне было удобно, и укутал одеялом. Казалось, каждые его движения были на пределе — он торопился, но боялся резких движений.

— Я вызову скорую, — сказал он, схватив мой телефон с тумбочки, будто от этого зависела судьба. Его руки тряслись, пальцы плутали по экрану.

Я хотела остановить, в голосе уже слышала протест: «Не надо...не стоит. Это не настолько критично». Но он уже сорвался к телефону, и слова мои застряли где-то между разумом и жаром.

— Нет, не нужно, — пробормотала я слабее. — Всё не настолько плохо...

Он не слушал. Не потому, что не верил мне, а потому, что страх за ребёнка в груди отодвигал все сомнения. «У моей жены жар. Она беременна», — протараторил он в трубку, не подбирая слов.

— Это моя вина. Нам не стоило гулять на ветру... — слова вываливались из него один за другим, как горячая волна самообвинения, стоило ему положить трубку.

Я едва смогла поднять голову. В его глазах — та упорная привычка брать вину на себя — видела её не раз: он всегда берёт все удары, даже те, что не принадлежали ему. И теперь, когда я была уязвима, это становилось невыносимым грузом на мои плечи.

— Это не твоя вина, — шепнула почти молясь я, но слова мои утонули в его следующей волне объяснений.

Он не унимался: «Я должен был думать о ребёнке», «Я должен был...», «Прости» — одно за другим, словно мантра, способная превратить даже самый тёплый жест в нож в спине. Я почувствовала, как внутри что-то рвётся. Усталость, жара, бессилие — всё смешалось в комок тревоги, который бежал к горлу.

— Хватит винить себя, — выпалила я, резкость в словах была почти неуместной, но она была честна. — Это моя вина. Ты всегда помнишь о нашем ребёнке, а я...я забываю. Прекрати всё брать на себя. Почему ты никогда не даёшь и мне нести ответственность? Мы вместе — мы оба отвечаем!

Слёзы, которых я не ждала, сорвались из глаз и покатились по щекам. Я и сама не понимала, откуда такая сила в этих словах: может, это жар, может, то, что ночная тишина всё обострила, может то, что я была уязвима до предела. Но вся правда в этих словах звучала острой и оголённой.

Он замер. В его лице возникла боль, но не та, что рождается от собственного промаха — это была глубокая, почти физическая жалость ко мне. Он сглотнул, слова застряли в горле.

— Только не плачь... — прошептал он, голос трепетал. — Прости, я не хотел довести тебя до слёз.

Тихо потянулся к моему лицу, чтобы стереть упавшую слезинку. Его пальцы были нежны. Но я, не потому что была жестока, а потому что во мне ещё жил упрямый, болезненный стыд, оттолкнула его руку.

— Да прекрати уже, — выпалила я. — Опять «извини», «извини». За что ты постоянно извиняешься? Просто хватит, Минхо! От этого мне становится ещё больнее! Ты понятия не имеешь, как сердце болит, когда я вижу, как ты всё берёшь на себя и извиняешься за то, за что не должен...

Он молчал. Его лицо застыло в той растерянности, которую редко удавалось увидеть от него. Он понимал. Чувствовал. Это видно было по тому, как он тяжело вздохнул. Тогда он спокойно взял пачку салфеток с тумбы и вложил их в мои ладони.

— Хватит плакать, — сказал он твёрдо и нежно одновременно. — Вытри слёзы и постарайся успокоиться. Слезами ты делаешь хуже не только себе, но и ребёнку.

В его голосе не было упрёка — была усталая нежность. Я чувствовала, как сила его заботы снова пыталась меня укутать, но сейчас это действовало иначе: он не позволял мне раствориться в страдании, потому что думал о ней — о маленькой жизни внутри меня.

Минхо встал с края кровати:

— Я пойду встречу доктора, — сказал он уже будучи у двери. — Я вернусь очень скоро.

Дверь закрылась мягко. Шаги за ней затихли. Я осталась одна.

Слёзы не иссякали сразу. Я понимала, что перегибаю, что меня колышет гормональная волна, жар и усталость, но это понимание не прибирало к рукам боль, которая распирала грудь. Я снова и снова думала о нём — о его руках, о его голосе, о том, как он всегда принимает удары за двоих. И в этой бессонной тишине стало ясно: я не хотела больше, чтобы он страдал вместо меня. Но как сказать это вслух? Как взять ответственность, не позволив ему всё время быть тем, кто спасает?

Я уткнулась лицом в подушку и плакала тихо, почти беззвучно — не из слабости, а оттого, что знала: эта ночь станет очередной отметиной в нашей маленькой истории.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату вернулся Минхо, но не один — за ним вошёл мужчина в белом халате с медицинской сумкой. Я чуть приподнялась на подушках, но голова снова закружилась, и я вынужденно опустилась обратно.

— Здравствуйте, — спокойно, но строго произнёс доктор, ставя сумку на стул рядом.

Минхо сразу шагнул вперёд, жестом показывая на меня, и его голос прозвучал быстрее, чем должен был:

— Ей плохо. У неё жар.

Доктор подошёл ближе, а Минхо сел на край кровати, будто боясь отойти даже на шаг. Его пальцы нервно сцепились на коленях, и я видела, как он пытается держать себя в руках, но тревога выдаёт каждое его движение.

Доктор быстро измерял мне температуру и пульс.

— Высокая, — тихо пробормотал он, отложив термометр. — Сколько недель беременности?

Я хотела ответить сама, но Минхо перебил мгновенно, почти отрывисто:

— Четырнадцать. Вроде четырнадцать недель.

Доктор кивнул и посмотрел на меня:

— Есть ли ещё симптомы? Озноб, кашель, боль в горле? Может, живот тянет?

Я покачала головой:

— Нет...только слабость. И голова кружится немного...

Минхо не выдержал и поспешно добавил:

— Мы вечером гуляли у реки. Там был лёгкий ветер, может, из-за этого. Я не должен был её туда вести...

Я зажмурилась. Опять. Опять он винит себя.

Доктор лишь хмыкнул и посмотрел на него поверх очков:

— Ничего страшного в прогулке нет. Ветер — это не приговор.

Минхо смутился, отвёл взгляд, но я видела, что слова врача не сняли тревогу с его лица.

Доктор достал ампулу и шприц, готовя укол:

— Точного диагноза я сейчас не скажу. Температура может подняться по разным причинам. Учитывая беременность, я не могу рисковать. Я сделаю жаропонижающее, а утром вы должны поехать в больницу. Там проведут анализы, проверят всё более тщательно.

Я кивнула, чувствуя, как сердце колотится.

Укол я терпела, но сама мысль о больнице почему-то пугала. Может, потому что рядом со мной Минхо, и я видела его глаза — слишком напряжённые, слишком внимательные.

— Немного полежите. Жар должен снизиться. И, пожалуйста, — он посмотрел то на меня, то на Минхо, — никаких волнений. Беременность плохо переносит стресс.

Минхо резко кивнул:

— Я понял. Спасибо вам.

Мужчина собрал сумку и, уходя, тихо добавил:

— Утром не откладывайте.

Когда дверь за доктором закрылась, и в квартире вновь воцарилась тишина, я услышала шаги Минхо — уверенные, но быстрые, словно он боялся отнять у меня хоть лишнюю секунду. Через миг он снова оказался рядом.

Я ожидала упрёков, сухого тона или хотя бы напоминания о моих недавних словах, но ничего подобного не было. Минхо вёл себя так, будто я и не кричала на него, не срывалась, не отталкивала его руку. Будто той сцены вовсе не существовало. Его взгляд был всё таким же внимательным и тёплым, и от этого у меня ещё сильнее всё сжималось внутри.

— Как ты? — он наклонился ближе, поправил мне подушку, словно невзначай скользнув ладонью по моим волосам. — Немного легче?

Я только кивнула, боясь, что голос дрогнет. На самом деле слабость всё ещё держала, а к ней добавилось чувство вины, которое давило сильнее жара. Я хотела сказать ему так много. Хотела выдавить: «Извини». Хотела прошептать: «Спасибо, что рядом». Хотела попросить: «Не уходи, побудь со мной». Но все слова застревали в горле, будто я не имела права их произносить. Словно не заслуживала ни его заботы, ни его тепла. А он, словно слыша мои несказанные признания, тихо произнёс:

— Я буду рядом. Просто закрой глаза и попытайся уснуть. Доктор сказал, лекарство подействует совсем скоро.

Он наклонился и аккуратно укрыл меня одеялом выше, чем было, поправив край так бережно, будто я могла разбиться от любого неловкого движения. Его пальцы едва коснулись моего плеча, задержались там на секунду, и я поймала себя на том, что смотрю на него блестящими глазами, не в силах скрыть ни сожаления, ни тепла, ни той боли, что копилась во мне.

Я сглотнула и всё же послушалась. Ради ребёнка. Ради него. Ради нас. Прикрыла глаза, глубоко вдохнула, стараясь удержать в себе его голос, его прикосновения, его обещание «я буду рядом». Тепло его присутствия оставалось со мной даже тогда, когда сон постепенно накрыл меня, унося из этой тяжёлой ночи.

                                                     ***

      Я проснулась от мягкого утреннего света, пробивавшегося сквозь шторы. Тело больше не знобило, жар отступил, дыхание стало спокойным. Первым, что я почувствовала, было лёгкое тепло на своей руке.

Открыв глаза, я замерла.

Минхо сидел рядом с кроватью, прямо на коленях, уронив голову на край постели. Его дыхание было глубоким и ровным, пряди тёмных волос падали ему на лоб, а рука накрывала мою ладонь — крепко, но бережно, будто он даже во сне боялся отпустить. Он, наверное, так и просидел до самого утра, ни на секунду не оставив меня одну.

Сердце болезненно сжалось. Мне стало стыдно и неловко — за вчерашние слова, за слёзы, за то, что снова и снова заставляю его беспокоиться. А ещё — тепло, до дрожи. Это зрелище пробрало меня глубже, чем я могла представить: он мог бы лечь на диван, мог бы хотя бы сесть в кресло, но выбрал остаться здесь, рядом со мной, в самом неудобном положении.

Я приподнялась, стараясь не разбудить его. Но чем дольше смотрела, тем сильнее понимала, что не могу позволить ему и дальше «корчиться» так.

Осторожно дёрнула его за руку. Он вроде только открыл глаза, но сразу же вскочил, сел на кровать и подался вперёд. Прежде чем я успела что-то сказать — его губы коснулись моего лба.

Это было так неожиданно, что дыхание перехватило. Я застыла, будто время остановилось. Его губы были тёплыми, мягкими, и на миг показалось, что от этого лёгкого касания по коже прошла дрожь, разлетевшаяся по всему телу. Сердце дёрнулось и забилось так часто, что я испугалась, что он может это услышать.

Я знала, что он сделал это машинально. Так проверяют температуру у тех, о ком заботятся. Ничего более. И всё же...для меня это было не просто «проверить жар». В этом прикосновении было слишком много — тревога, нежность, привычка оберегать. И вместе с тем что-то, что я не могла назвать словами, но оно вспыхнуло внутри, как искра.

Глаза сами закрылись, словно я пыталась удержать этот момент ещё хоть на секунду. Почувствовать, что он рядом, что он нужен мне больше, чем я готова признаться.

Когда он отстранился, я поймала себя на том, что в груди пусто, словно забрали что-то важное. Минхо, кажется, даже не заметил, что переступил невидимую границу, которую сам же и оберегал. Он нахмурился, вглядываясь в меня:

— Вроде нет... — его голос звучал хрипло, но мягко. — Ты как? Что чувствуешь?

Я моргнула, пытаясь прийти в себя, заставила губы шевельнуться:

— Мне намного лучше... Кажется, уже всё хорошо.

Он выдохнул — коротко, с облегчением, — и тут же поднялся:

— Тебе всё равно нужно к доктору. Собирайся. То, что тебе лучше, ещё не значит, что ты в порядке.

Я хотела возразить, сказать, что сил у него и так уходит слишком много на меня, но слова застряли. Не хотелось перечить. Да и в глубине души я понимала: он прав. Мне нужен осмотр.

Минхо помог мне встать, аккуратно придерживая, пока я искала равновесие. Мы вместе собрались, и вскоре спустились вниз. Он остановил такси — ведь свою машину так и не успел забрать.

Когда мы устроились на заднем сиденье, город медленно проплывал за окном.

Минхо сидел рядом, и я чувствовала, как напряжение в нём всё ещё не отпускало. Он то и дело бросал на меня взгляды — быстрые, но полные беспокойства. Проверял, не дрожу ли, не побледнела ли я снова. А я ловила его взгляд, едва он успевал отвернуться. И снова ощущала то лёгкое прикосновение его губ к моему лбу, будто след от него остался до сих пор. Сердце отзывалось странной смесью тепла и боли.

Я знала: он любит меня. Заботится обо мне и о нашем ребёнке с такой самоотдачей, что иногда становится невыносимо больно — потому что я сама путаюсь в чувствах, потому что не могу оправдать его преданность.

Хотелось извиниться за вчерашнее. Сказать «спасибо». Просто обнять и прошептать: «Хоть я тебя и не помню, но я чувствую, что ты мне нужен». Но слова снова не шли. Не подходящий момент. Не хватало смелости. Поэтому я лишь смотрела в окно, чувствуя, как слёзы предательски собираются в уголках глаз, и сжимала ладонь на коленях, чтобы удержать себя в руках. Минхо молчал, но его взгляд — быстрый, внимательный — говорил больше любых слов.

                                                  ***

     Мы вышли из кабинета доктора. Воздух в коридоре больницы был прохладным, пахло лекарствами и чем-то металлическим, и мне хотелось вдохнуть глубже, как будто только сейчас стало легче. Доктор сказал, что причин для сильного волнения нет, что у меня всего лишь простуда. Он назначил лечение, осторожно подбирая препараты, учитывая беременность, и подчеркнул, что нужно беречь себя.

Я кивала, стараясь улыбаться, но краем глаза всё время ловила Минхо. Он стоял рядом, чуть напряжённо сжав губы, руки глубоко в карманах брюк. Казалось, он слушал каждое слово врача, но его взгляд был далёким — как будто где-то в голове он продолжал винить себя.

Когда мы вышли в холл, он остановился.

— Подожди здесь, на скамейке, — сказал он, указывая на свободное место у окна. — Я схожу в аптеку и вернусь.

Он уже развернулся, сделал пару шагов вперёд, но я вдруг почувствовала, что если отпущу его так, то потом буду жалеть.

— Минхо... — окликнула я.

Он обернулся сразу, и его глаза смягчились. Я судорожно сжала кулаки, пытаясь найти слова. Сердце колотилось так, будто я собиралась прыгнуть в воду с большой высоты.

— Прости меня... — выдохнула я, не поднимая взгляда. — За вчерашнее. Я не знаю, что на меня нашло. Я не хотела...этой истерики.

Он посмотрел на меня с такой теплотой, что в груди стало щемить. Улыбнулся мягко, почти незаметно:

— Не думай об этом, Солли. Всё нормально. Думай о себе и ребёнке, — тихо сказал он. — Не переживай обо мне...я справлюсь.

И снова пошёл вперёд, к выходу, а я осталась стоять и смотреть ему вслед. Его фигура растворялась в потоке людей, но улыбка и спокойный голос всё ещё звенели в голове. Он не злился. Он всё понимал. Но почему-то именно это и резало сильнее всего. Потому что я видела: за этой улыбкой он что-то прячет, прячет, чтобы мне не было тяжелее.

Я села на скамейку, положила руки на колени и вцепилась пальцами в ткань. Хотела позвать его обратно, остановить, снова поблагодарить, обнять — хоть что-то. Но слова застряли внутри, и вместе с ними застряло чувство вины, которое не отпускало. И тут вдруг снова кольнуло в висках. Боль накатила так резко, что я машинально прижала ладонь к голове и закрыла глаза. На секунду вокруг стало пусто, шум больничного коридора словно растворился...и передо мной мелькнуло что-то иное.

...Я вижу комнату. Тусклый свет лампы. Я и он — «Минхо». Только голос звучит иначе. Жёстче, резче.

— Ты всё усложняешь! — бросает он, отводя взгляд.

Моё сердце в воспоминании сжимается, я отвечаю что-то тихое, словно оправдываюсь.

— Если не можешь принять это...зачем вообще дотянула до этого? — его голос звучит холодно.

Я резко открыла глаза. Воздух больницы снова вернулся, прохладный, резкий. Я судорожно вдохнула. Голова всё ещё ныла, но не так сильно.

«Искажения памяти», — всплыло в мыслях. Доктор ведь говорил об этом. Всё может быть перепутано, смазано. Но почему же этот голос...был не таким, как у Минхо?

Я сжала кулаки, будто пыталась удержать воспоминание, но оно рассыпалось, как дым. И осталась только пустота — и страх.

Я подняла глаза на дверь, через которую ушёл Минхо. Он всегда заботится, всегда рядом. Он другой. Совсем другой. И всё же...почему часть меня не отпускает странное чувство, будто в памяти был кто-то ещё?

Я глубоко вдохнула, стараясь отогнать эти мысли.

«Главное — ребёнок. Главное — настоящее», — твердила я себе. Но сердце всё равно билось сбивчиво, не находя покоя...