Влюбиться заново

                                                   ***

     За это короткое время, пока я старалась казаться хорошей хозяйкой на кухне, всё вокруг будто сузилось до одного единственного — он и я. Комната словно исчезла, превратившись в маленькое пространство, наполненное запахом свежих овощей и его тихим дыханием. Я всё чаще ловила себя на том, что перестаю следить за собственными движениями и просто наблюдаю за ним — за его сосредоточенным лицом, будто он не поджаривает овощи, а проводит настоящую операцию; за сильными, жилистыми руками, такими уверенными, что, казалось, им можно доверить всё на свете; за его тихим милым бормотанием, будто он ведёт внутренний разговор сам с собой. А больше всего — за мимолётными взглядами, которые он бросал в мою сторону. Они длились всего мгновение, но мне постоянно казалось, что на самом деле — намного дольше. Настолько, что я невольно задерживала дыхание и забывала, как дышать.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно, словно далёкое эхо. Я не сразу поняла, что это был настоящий звук, а не часть моих мыслей. Только после второго «дзынь» я словно вынырнула на поверхность и вздохнула. Кто-то пришёл. Я ещё не знала кто именно, но почему-то подумала, что этот гость либо станет моим спасением, либо разрушит ту тихую семью, которой мы только что почти стали. Семьёй... Может, это немного поспешный вывод, но в тот момент на кухне мы действительно были почти единым целым. Он — отличный повар, я — так себе помощница, но именно в этом несоответствии было что-то общее, какая-то невидимая нить, которой нам хватало, чтобы понимать друг друга без слов.

— Я открою, — спокойно сказал Минхо, отложив лопатку в сторону. Он мягко улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, что я невольно пошла за ним. Не из-за любопытства. Скорее из-за того, что ощущала себя странно беспомощной, когда оставалась совершенно одна — словно маленькая девочка, которой обязательно нужно держаться за чью-то руку.

— Здравствуйте! — услышала я уверенный приветственный голос Минхо, а спустя пару секунд он шагнул в сторону и сказал: — Добро пожаловать! Рад видеть.

И я сразу поняла, кто пришёл. На пороге стояли мои...родители. Мама, едва меня увидев, сразу подняла на меня блестящие глаза и тут же сглотнула — будто сдерживала слезу, чтобы не заплакать, как в тот день в больнице, когда я смотрела на неё как на совершенно чужого человека. Рядом стоял отец: виски переливались оттенком седины, а в глазах была не жалость, а странная тяжесть...и тревога.

— Здравствуйте, — мой голос прорезал тишину тонкой линией, и я попыталась улыбнуться, чтобы не показаться отстранённой.

— Как ты себя чувствуешь? — мама осторожно приблизилась. Казалось, она боится сделать резкое движение, чтобы не спугнуть меня. Её ладонь легко коснулась моего плеча, почти невесомо.

— Всё хорошо, — сказала я и, совсем не думая, обняла живот руками, словно защищая ребёнка и одновременно подтверждая свои слова. — Минхо хорошо обо мне заботится.

Я сама удивилась тому, как сильно захотела это подчеркнуть перед родителями — будто этим могла хоть немного снять их тревогу.

— Правда? — её улыбка выглядела немного сдержанно, а взгляд, который она бросила на Минхо, будто задавал ему немой вопрос — тот, который мне почему-то не был понятен.

— Она ничего не вспомнила, — спокойно сообщил Минхо. — Но мы проводим много времени вместе, и я уверен, что всё обязательно образуется.

— Значит...ничего, — тихо пробормотал отец, отводя взгляд. Но в его глазах я вдруг увидела не разочарование, а будто бы облегчение. Эта мысль неприятно кольнула. Почему облегчение?.. Он боится, что я вспомню?

Я начала накручивать себя, и напряжение между нами стало почти осязаемым. Это не было похоже на тёплую встречу двух семей. Было ощущение, будто каждый играет свою роль в каком-то вынужденном представлении.

— Мы как раз готовили обед, — прервал тишину Минхо. — Будем рады, если вы присоединитесь. Правда, придётся подождать — ещё не всё готово. Я пойду и закончу.

— Вот как... — мама попыталась показать удивление, но оно вышло натянутым. Да, ей тяжело — я понимаю. Она пришла к дочери, которая не помнит ни её голоса, ни её ласковых рук. Им с отцом приходится делать вид, будто всё хорошо. Минхо же...он умеет улыбаться так, будто действительно верит в свои слова: всё будет хорошо. Но я то вижу — за этой улыбкой прячется боль. Он говорит «всё в порядке», а я слышу: мне тоже очень тяжело.

— Я помогу тебе, — сказала мама, сразу направляясь на кухню, словно давно чувствует себя здесь хозяйкой.

— Вы пока можете провести время с дочерью, — неловко обратился Минхо к отцу. — Уверен, вам есть о чём поговорить, — он на секунду поймал мой взгляд и скрывался в кухне.

Я сглотнула. Оставшись с отцом в коридоре, мне вдруг стало не по себе. Где-то глубоко я понимала — это же твой родной человек, — но тело не реагировало. Он тоже выглядел неудобно — будто хотел что-то сказать, но не решался.

— Пойдём в гостиную, присядем, — предложила я, стараясь придать голосу хотя бы немного тепла. Но прозвучало это скорее как приглашение хозяйки, чем как слова дочери.

— Да, конечно... — отец кивнул. Я заметила, как он негромко сжал кулаки.

Мы сели. В воздухе повисла тяжёлая, густая тишина. Отец медленно переводил взгляд с фотографии на фотографию, заглядывая в них, как будто искал в этих снимках хоть какую-то зацепку, что всё это — правда.

Я судорожно искала тему для разговора.

— Эм...а кем ты работаешь? — вырвалось из меня, и я мысленно скривилась от собственной беспомощности.

— Работал в спасательной службе, — спокойно ответил он, — но уже полгода как на пенсии.

— Ах...вот как... — я искренне удивилась. — Значит, мой отец спасал жизни людей...это...это по-настоящему круто. А как насчёт...

— Тебе комфортно с Минхо? — внезапно перебил он, и в его голосе я услышала беспокойство.

Я на секунду замолчала, но потом честно сказала:

— Ну...да, — тихо сказала я. — Может, голова и не помнит его, но...где-то внутри...всё равно остаётся чувство, будто он...мой, — я смутилась, уронила взгляд. — Я думаю...он действительно тот, кого я бы выбрала.

— Уже всё готово, идёмте на кухню, — мамин голос прозвучал откуда-то из-за двери, и я даже почувствовала облегчение. Этот разговор я не смогла бы продолжать.

Я подняла глаза и улыбнулась — немного натянуто, но всё же искренне попыталась.

— Пойдём.

Мы направились на кухню. Запах, разлившийся по квартире, был таким аппетитным, что у меня невольно сжался желудок. Может, это ребёнок отреагировал...а может — и я сама.

— Она не любит... — мама тихо сказала что-то Минхо, но замолчала, стоило мне появиться.

— Садитесь, — улыбнулась она, сразу надев на себя почти безупречную вежливость. Все старались вести себя естественно...но я чувствовала, как нам это всем даётся с трудом. Как беспамятство сдавливает меня изнутри тугими узлами, не давая просто жить.

Мне так хотелось вспомнить, какой я была для них — для мамы, для папы...для Минхо. Но в голове снова зияла пустота, как дыра.

— Осторожно, горячее, — сказал Минхо, аккуратно придвигая ко мне стул и немного отодвигая тарелку, чтобы я случайно не опрокинула её.

— Спасибо, — выдохнула я почти шёпотом и даже не заметила, как улыбнулась. Мне становится всё привычнее эта тёплая забота, даже если между нами всё ещё есть расстояние.

Мама накрывала на стол, изредка бросая на нас взгляды. Отец сидел чуть напротив — я чувствовала на себе его взгляд, как он наблюдает за каждым движением Минхо, будто пытается уловить в них хоть малейшую опасность.

Что они ищут?

И почему мне кажется, что они чего-то боятся?

Боятся, что он слишком близко ко мне? Или наоборот — боятся, что однажды я вспомню всё?

И в этот момент мне вдруг безумно захотелось, чтобы Минхо просто тихо, незаметно, под столом взял меня за руку...просто чтобы сказать: я рядом, ты не одна.

Мы сели за стол. Казалось бы, обычный семейный обед — посуда, тёплый пар над тарелками, запах пряностей и жареного мяса. Но за этим всем пряталась тревожная тишина. Та, в которой каждый пытается подобрать «правильные» слова, лишь бы не сделать больно.

Мама села напротив, выпрямившись и складывая руки на коленях так, будто это была не кухня, а важная встреча. Отец молча налил себе воды и бросил быстрый беглый взгляд то на меня, то на Минхо.

— Ты...хорошо себя чувствуешь? — первая нарушила тишину мама. Голос был мягким, но внутри него чувствовалось напряжение, как натянутая струна. — Я имею в виду...в твоём положении. Токсикоз там...усталость. Ты ведь уже на четвёртом месяце.

Я отложила вилку и чуть опустила глаза, обнимая живот ладонями скорее инстинктивно, чем осознанно.

— Честно говоря...я почти не чувствую, что беременна, — тихо призналась я. — Иногда даже забываю об этом. Это звучит странно, но...правда.

Мама чуть нахмурилась, но мне не дали продолжить.

— У неё сегодня осмотр, — мягко, но уверенно добавил Минхо. — После обеда.

Я удивлённо подняла глаза на него, будто впервые об этом слышала, хотя доктор действительно назначил приём.

— После обеда? — переспросила мама и кивнула с облегчением. — Хорошо. Это правильно.

На несколько секунд мы опять застыли в молчании. Ложки тихо касались тарелок, кто-то делал пару глотков, кто-то просто смотрел в еду. Это не была неловкая тишина — это была осторожность. Словно между нами стекло, и каждый боится его тронуть, чтобы не треснуло.

Отец вдруг спросил о погоде, мама попыталась поддержать разговор, спросив, не тяжело ли мне по дому. Я ответила, что Минхо помогает во всём, точнее, он буквально делает всё сам и в какой-то момент мне действительно показалось, что всё наконец стало...нормальным.

И в этот момент — словно ножом по виску — резкая боль.

Я едва заметно вздрогнула и машинально прижала пальцы к виску. Голоса вокруг словно стали чуть тише, воздух плотнее.

— Солли? — первым среагировал Минхо, его голос стал настороженным. — Всё нормально?

Мама сразу же поднялась со стула:

— Тебе плохо?

— Н-нет...просто голова немного... — попыталась я улыбнуться, но губы дрожали. — Это не страшно, правда. Сейчас пройдёт.

— Мы поедем раньше, — твёрдо сказал Минхо, не скрывая тревоги. — Собирайся.

— Да не нужно, — я потянулась за стаканом воды. — Я правда...всё нормально.

— Солли, — мама нахмурилась, — это не обсуждается. С такими вещами не шутят.

Минхо ничуть не спорил: он уже встал и пошёл за сумкой.

— Я сейчас. Переоденься. Мы выезжаем.

Я медленно поднялась из-за стола, понимая, что спорить бессмысленно, и почти автоматически направилась в спальню. Сама не заметила, как долго стояла там, просто глядя в одну точку — на покрывало, на кроватку, на фотографии.

Что я хотела сделать? Переодеться? Найти телефон? Я даже не помнила, зачем зашла.

— Солли? — тихий, осторожный стук. Голос Минхо за дверью был тёплым и немного тревожным. — Ты...всё хорошо?

Он не вошёл. Он просто...ждал. И от этого ожидания внутри всё защемило.

— Да... — я очнулась и сделала глубокий вдох, взяла первое, что попалось под руку, и вышла.

Минхо стоял около двери. Когда я оказалась рядом, он аккуратно, почти незаметно, обнял меня за талию, придерживая, будто я могу потерять равновесие. Его ладонь была тёплой. И на секунду мне показалось, что земля под ногами перестала качаться.

— Со мной всё в порядке, — выдохнула я, стараясь не выдать дрожь в голосе. Я хотела сказать: «не нужно так за мной бегать», но слова застряли в горле — потому что на самом деле...мне нравилось это.

Мы прошли по гостиной — мимо стен, увешанных нашими фотографиями. И когда я на миг задержала взгляд на одном снимке, боль вернулась неожиданно и резко, будто удар током.

Я снова прижала пальцы к виску...и вдруг — будто кто-то рядом прошептал:

«Ты же знаешь...я не люблю фотографироваться».

Я резко замерла.

Что это было?..

Голос...будто кто-то сказал это мне — нежно, чуть смеясь. Это был Минхо? Я не уверенна...

— Солли? — голос Минхо стал тревожным, он наклонился чуть ближе. — Что случилось?

— Я... — мне отчего-то стало трудно дышать. Я заставила себя выпрямиться и слабо улыбнулась. — Всё хорошо. Просто чуть...закружилась голова.

Он смотрел прямо в глаза — внимательно, внимательно... Я ничего не сказала. И не могла. Потому что...я и сама не понимала, что это было.

А голос где-то глубоко внутри всё ещё тихо звучал, будто эхо:

«...я не люблю фотографироваться...»

И на секунду — очень короткую, почти мимолётную — мне стало страшно от того, что реальность вдруг начала трескаться.

                                                   ***

     В машине царила тишина.

Минхо держал руль чуть крепче, чем обычно, и хотя его лицо оставалось спокойным, я легко замечала, как напряглись мышцы на шее, как иногда напрягался угол губ — будто он сдерживал желание нажать на газ ещё сильнее. Он старался не выдавать этого, но я чувствовала — он торопится. Волнуется. За меня.

Я молчала. Просто сидела, глядя в окно, а потом – не удержалась – снова перевела взгляд на него. В свете летнего солнца, пробивавшегося сквозь стекло, его профиль выглядел усталым. Настолько, что внутри всё тихо сжалось. Мне вдруг захотелось сказать: я правда в порядке...пожалуйста, не переживай так. Но слова застряли внутри.

А ещё внутри тихо звучали те слова:

«Ты же знаешь...я не люблю фотографироваться»

Этот голос. Такой близкий к нему...и в то же время совсем другой.

А вдруг...это было первое воспоминание? Но...если это было воспоминание, почему оно так резко расходилось с тем, что я вижу сейчас?

Я стиснула пальцы на коленях, пытаясь подавить сомнение. Нужно было разрядить атмосферу. Или, наоборот...приблизиться к нему ещё немного. Собраться. Не молчать.

— Минхо... — тихо позвала я, не сводя взгляда с панели. — Ты говорил...если я буду готова, ты поможешь мне вспомнить.

Он будто не сразу понял, о чём я, и на короткий момент даже растерялся — я почувствовала это по тому, как его пальцы чуть ослабили хватку на руле.

— Да... — негромко сказал он, переведя на меня внимательный взгляд. — Конечно.

Я сделала вдох, собирая в кулак остатки смелости:

— Помоги мне. Давай...начнём сразу после осмотра врача. Давай...сделаем совместное фото. Снова. Как мы делали раньше.

Он удивился. Это было видно сразу — уголки его бровей дрогнули, в глазах мелькнуло лёгкое «ты правда этого хочешь?». Но затем он медленно, тепло улыбнулся. Та улыбка растаяла по его лицу, словно он и сам давно ждал, когда я это скажу.

— Звучит отлично, — мягко ответил он. — Как только доктор скажет, что с тобой и ребёнком всё хорошо, мы обязательно сделаем...сколько угодно фотографий.

У меня защемило внутри, и вдруг стало стыдно.

— Ты не обязан... — тихо выдохнула я. — Если тебе не нравится фотографироваться, ты не должен делать это только ради меня. Мне...не нужно, чтобы ты просто угождал.

Он приподнял бровь — искренне удивлён.

— О чём ты? — усмехнулся, бросив короткий взгляд на дорогу. — Я обожаю фотографироваться.

...я замерла. Одна часть меня хотела улыбнуться в ответ, а другая...будто встала стеной.

«Я обожаю фотографироваться» и «...я не люблю фотографироваться».

Два предложения. Два голоса. Один — реальный, сидящий рядом. Другой — вспыхнувший в голове, как будто вырванный из прошлого.

— Тебе...правда это нравится? — спросила я, прежде чем успела подумать. Голос вышел тише, чем я хотела. Почти шёпотом.

Он удивлённо взглянул на меня, но при этом всё ещё улыбался.

— Конечно, — он чуть повёл плечами — спокойно, без колебаний. — Если бы было иначе, наша квартира не была бы заполнена нашими фотографиями, разве нет?

Он сказал это совершенно искренне. И, наверное, был прав...

Я медленно отвела взгляд к окну и молча кивнула, хотя внутри вновь поднялась лёгкая, тревожная волна.

Значит...это не было воспоминанием? Тогда что? Почему я услышала именно это предложение?

Мы снова погрузились в молчание. Только шум дороги и слабая вибрация под колёсами.

Я сидела, глядя вперёд, пытаясь сделать глубокий вдох и убедить себя, что, может быть, это просто...игра воображения. Стресс. Усталость. И всё же где-то глубоко за этим совсем другой голос тихо шептал: ты чувствовала это не случайно.

Я крепче сжала ладони в замок и, не поворачивая головы, ещё раз посмотрела на Минхо — на его уверенные руки, на напряжённую линию плеч, на то, как он аккуратно переключает передачи.

Я доверяю ему. Но почему тогда внутри так неспокойно?...

Больница встретила нас стерильным светом и прохладой кондиционеров. Минхо держал меня под локоть, не сильно, но достаточно, чтобы я чувствовала — он рядом, он контролирует ситуацию. На стойке регистрации ему что-то объяснили, он коротко кивнул и, извинившись, быстро сказал:

— Я сейчас, буквально минуту, нужно забрать анализы.

Я кивнула, наблюдая, как он почти бегом уходит по коридору. Он даже не обернулся — видимо, действительно волновался.

Меня сразу пригласили в кабинет. Врач, мужчина лет пятидесяти с мягким взглядом, неспешно перелистывал карту, периодически посматривая на меня поверх очков.

— Головная боль, говорите? — переспросил он, и я тихо кивнула.

— Да. Вдруг резко...И... — я замялась, не зная, стоит ли продолжать. Казалось глупым говорить вслух о каком-то странном голосе в голове, который я даже толком объяснить не могу.

Он поднял глаза и, как будто понимая мою неуверенность, мягко сказал:

— Не стесняйтесь. После такой травмы даже мелочи важны.

Я глубоко вдохнула:

— Дело не только в боли. Я...услышала кое-что. Как будто...как будто кто-то мне что-то сказал. Это был голос...очень похожий на голос моего мужа. Но...слова не совпадали с тем, что он говорит на самом деле. Это прозвучало как...несоответствие, как будто...как будто я что-то перепутала.

Врач выслушал, не перебивая, затем чуть улыбнулся:

— Поздравляю, Солли.

Я моргнула.

— ...С чем?

— Это первый признак того, что ваша память действительно хочет вернуться.

Это совершенно нормально — воспоминания редко возвращаются ровными и понятными. Сначала — фрагменты, обрывки, иногда смешанные с реальностью или даже слегка искажённые. Ваша психика постепенно поднимает то, что когда-то было важным. Не пугайтесь. Это хороший знак.

Я неожиданно почувствовала, как напряжённость в плечах немного растворилась.

— Но... — прошептала я, — это никому не нужно говорить. Пожалуйста. Особенно...моему мужу.

Доктор кивнул с лёгкой улыбкой:

— Не волнуйтесь. Это останется между нами.

И почти сразу в дверях появился Минхо. Он вошёл чуть запыхавшийся, с папкой в руках, будто боялся, что опоздал.

— Простите, — выдохнул он и сразу посмотрел на меня. — Всё в порядке?

Врач поднялся и ободряюще проговорил:

— Никаких серьёзных причин для беспокойства нет. Организм реагирует на стресс, а беременность ещё больше усиливает чувствительность. Я выпишу лёгкие таблетки от головной боли, разрешённые при беременности, и рекомендую спокойный режим.

Минхо чуть расслабился, но всё равно продолжал внимательно слушать, задавая уточняющие вопросы. Я смотрела на него сбоку — как он чуть наклоняет голову, когда внимательно слушает, как кладёт документы ровно, почти бережно. И вдруг почувствовала...тепло. Как будто что-то тихо расправилось во мне.

Родное — странное слово, но именно оно пришло в голову в этот момент. И никакой тревоги.

Наоборот — лёгкое, тихое желание: хочу вспомнить тебя. Ещё сильнее. Совсем.

Минхо повернулся ко мне и улыбнулся — так искренне, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Значит...всё хорошо, — сказал он, прежде чем положить руку мне на плечо, осторожно, будто снова проверяя, не болит ли.

— Всё хорошо, — повторила я и неожиданно сама коснулась его ладони, чуть-чуть, как будто проверяя, настоящее ли это чувство в груди.

Он крепче обхватил папку, словно сдерживая себя, и кивнул врачу. А я в этот момент поняла — мне хочется идти рядом с ним не потому, что страшно... А потому, что так спокойно.