Что случиться завтра?
В комнате висела тягучая грусть, словно густой туман, окутывающий сердца ребят. Карина уезжала. Не просто в отпуск, не на выходные. Уезжала, и неизвестно, когда вернется. Все понимали: этот отъезд – больше, чем просто смена локации. Это разрыв, перемены, неизвестность, страх.
Хэнк, обычно балагур и весельчак, сейчас смотрел на Карину потухшим взглядом. Тихий, почти неслышный вопрос сорвался с его губ:
– Надолго?
Карина опустила голову, ком подступил к горлу. Бабушка… Она всегда была для нее больше, чем просто родственница. Она была мамой, подругой, советчицей. А теперь бабушке нужна была помощь, и Карина не могла остаться в стороне. Подняв глаза, полные слез, она ответила:
– Зависит от того, как она отболеет.
Кислов… Он стоял в стороне, погруженный в собственные мысли. Его взгляд, обычно такой теплый и насмешливый, сейчас обжигал Карину странной, невыносимой грустью. В нем было что-то большее, чем просто печаль расставания. Будто она уезжала навсегда, будто они больше никогда не увидятся. Этот взгляд пугал и тревожил.
Вечер прошел в полумраке. Ребята пытались веселиться, вспоминали забавные истории, шутили, но за каждой улыбкой скрывалась горечь расставания. Ближе к одиннадцати Карина, понимая, что тянуть больше нет смысла, начала прощаться. Объятия с Хэнком, Мелом, Геной – тесные, искренние, полные невысказанных слов.
Кислов молча ждал. Он провожал ее до подъезда, и всю дорогу они шли за руку, погруженные в тишину. Тишину, наполненную болью и тревогой. Остановившись у подъезда, они долго смотрели друг другу в глаза. В карих глазах Кислова плескалась такая бездонная грусть, что Карине стало не по себе. В ее собственных глазах, наверное, отражалось лишь разочарование – от необходимости уехать, от неопределенности будущего, от странного поведения Кислова.
Она крепко обняла его, уткнувшись носом в его шею, вдыхая его запах, пытаясь запомнить его навсегда. Тяжелый выдох вырвался из ее груди. Он обнял в ответ, прижал к себе крепко, словно боялся отпустить. И вдруг, тихим, почти шепотом, сказал:
– Запомни, я всегда буду рядом. Даже… даже если что-то случится.
Карина отстранилась, нахмурив брови.
– В смысле, что-то случится?
Он подошел ближе, снова обнял, стараясь скрыть смущение.
– Да забей. Просто… береги себя.
Простившись, Карина вошла в подъезд. Повесила куртку, поставила обувь, села на тумбочку и задумалась. Что он имел в виду? Почему он был таким странным? Его слова "я всегда буду рядом, если что-то случится" звучали как предчувствие беды.
Приняв душ, она откинулась на кровать, пытаясь уснуть, но тревога не отпускала. Всю ночь она ворочалась, перебирая в голове его слова, его взгляд, его странное поведение. Лишь под утро ей удалось забыться беспокойным сном.
Рано утром, с тяжелой головой и опухшим лицом, она встала. Быстро собрав вещи, закрыла квартиру и направилась к электричке. Сонная и разбитая, она села на свое место у окна, закрыла глаза и попыталась уснуть.
К девяти утра она была уже в другом городе. Выйдя из поезда, она направилась к дому бабушки, машинально перебирая в памяти последние слова Кислова. Подойдя к старому, обветшалому дому, она вспомнила детство. Как играла в этом дворе с соседскими ребятами, как лепила куличики из песка, как каталась на старой, скрипучей качели. Воспоминания нахлынули волной, заставив сердце сжаться от тоски.
Постучав в окно, она увидела, как шторка отодвигается, и на пороге появляется бабушка. Ее лицо, изборожденное морщинами, озарилось радостной улыбкой.
– Внученька моя приехала! Иди ко мне скорее!
Карина бросилась к ней, крепко обнимая ее хрупкое тело. Бабушка ответила на объятие, прижимая внучку к себе.
В доме пахло пирогами и старыми книгами. Карина быстро разложила вещи, сделала уборку, обсудила с бабушкой ее здоровье, купила лекарства и принялась за ней ухаживать. Вечером, перед сном, она попыталась дозвониться Кислову, но он не брал трубку. Написала его другу, Хэнку:
К: Хэнк, Кислов спит?
Х: Да, да.
Успокоившись, Карина отложила телефон и, наконец, уснула, надеясь, что завтрашний день принесет меньше тревог и больше ясности. продолжали звучать в ее голове, словно навязчивая мелодия, не давая покоя.