Боль
Тгк: в гостях у ведьмы~
Коридор больницы тянулся бесконечно, словно чужая трасса, на которой каждый шаг отзывался гулом в висках. Белый свет бил в глаза после ночной темноты и ярких прожекторов, и девушка чувствовала себя так, будто из одного сна её вырвали в другой, куда более холодный и страшный.
Она бежала. Даже не помнила, как оказалась здесь. Всё слилось в один поток: звонок соседки, дрожь в руках, обрывки слов, испуганный взгляд Леви, когда он сам настоял ехать с ней. Машина мчалась сквозь ночной город так, будто и после гонки они всё ещё не выехали с трассы. Но этот заезд был не ради кубка, а ради жизни.
Теперь Унсури стояла перед приёмным покоем. Сердце билось сильнее, чем в тот миг, когда рыжая рванула на последний поворот.
— Фамилия больной? — сухо спросила медсестра, оторвавшись от бумаг.
— Хви… Хви Ён… — голос дрогнул, и в груди защемило так, будто каждое слово резало изнутри.
Сестра кивнула, что-то проверила в журнале и равнодушно сказала:
— Третье отделение, кардиология. Палата двенадцать.
Нэо сорвалась с места. Девушка слышала шаги Леви позади, быстрые, но тяжёлые. Он молчал, но его присутствие ощущалось так явно, что это помогало не упасть.
Она остановилась у двери палаты, схватилась за ручку и замерла. Казалось, стоит открыть — и она столкнётся лицом к лицу с самой страшной правдой.
— Дыши, — хрипло сказал за её спиной Аккерман. — Ты должна войти спокойно.
Рыжая резко обернулась. Его лицо оставалось привычно суровым, но в глазах не было равнодушия. Они говорили за него: «Я рядом. Даже если всё рухнет — я не уйду».
Унсури кивнула и толкнула дверь.
В палате было тихо. Слишком тихо для её бьющегося сердца.
Бабушка лежала на кровати, бледная, с кислородной маской. Руки, которые столько лет держали её маленькую ладонь, теперь лежали безвольно поверх одеяла.
— Ба… — голос сорвался.
Старушка открыла глаза. Они были тусклые, но всё такие же родные, наполненные теплом, которое даже болезнь не могла забрать.
— Милая… — прошептала она, и уголки губ дрогнули в слабой улыбке.
Девушка подбежала, села рядом, схватила её ладонь обеими руками, будто могла согреть её своим теплом.
— Ба, ты не должна говорить… Я здесь, слышишь? Всё будет хорошо, — слова лились вперемешку со слезами, которые она больше не могла сдерживать.
— Ты… глупая девчонка, — с трудом произнесла Ён. — Гонки… твои тайные «прогулки»… — бабушка кашлянула, дыхание перехватило.
У Нэо кольнуло сердце. Рыжая наклонилась ближе, чтобы слышать каждый звук её голоса.
— Я… я хотела доказать… что могу. Что кровь мамы не зря течёт во мне. Что её память, её честь… жива.
Глаза старушки увлажнились.
— Ты и есть её честь. Не победа. Не трасса. А ты, Нэо… Ты её продолжение. Если со мной что-то случится... То никогда не думай, что ты одна.
Слёзы катились по лицу девушки. Она вцепилась крепче в руку бабушки, боясь отпустить.
Сзади Леви стоял у стены, молчаливый и напряжённый. Но даже он отвёл взгляд, когда на его глазах блеснуло что-то, похожее на чужую боль.
— Она не одна, — внезапно сказал он, нарушая тишину.
Нэо вскинула на него взгляд. Он говорил не для неё — для старушки.
— Она не одна. Я прослежу.
Ён чуть повернула голову к нему, её дыхание было тяжёлым, но губы дрогнули в благодарной улыбке.
— Я рада… — прошептала бабушка.
Унсури не выдержала и снова прижалась лбом к её руке.
— Ба, не смей так говорить… Ты должна быть со мной, слышишь? Ты дождёшься, как я стану настоящей гонщицей. Я же ради тебя… ради мамы…
Старушка вздохнула, глаза её на миг затуманились воспоминаниями.
— Цурико была как огонь. Она тоже приходила домой поздно, вся в пыли, с искрами в глазах. А я злилась… всё ругала её. А она лишь смеялась и отвечала: «Ма, гонка — это моя жизнь. Если я не за рулём, я не дышу». Ты так похожа на неё. И одновременно совсем другая. Она была бурей, а ты… ты умеешь слушать сердце. Может, именно это даст тебе то, чего не хватило ей.
Рыжая заплакала сильнее. Внутри всё разрывалось — от вины, от любви, от ужаса потерять ещё и её.
Сзади раздался низкий голос Аккермана:
— Она права. Ты не просто повторяешь путь. Ты идёшь дальше.
Нэо обернулась. В его глазах мелькнуло нечто, что он редко позволял показать: уважение и боль.
Унсури сжала кулаки, подняла глаза на бабушку.
— Я буду бороться. И ради мамы, и ради тебя, ба. Я стану сильнее.
Ён закрыла глаза, выдохнула, словно отпуская тяжесть.
— Вот и живи так. Но, милая… помни, победы ничего не стоят, если рядом пустота. Не оставляй себя одну.
Её голос был тихим, но в этих словах было всё — любовь, мудрость и боль прожитых лет.
Девушка наклонилась и обняла её осторожно, чтобы не причинить боли.
— Я люблю тебя. Больше всего на свете.
— И я тебя, дитя моё, — прошептала старушка.
В этот момент время остановилось.
Аппарат замолчал.
Понимание, что это конец настигло её.
Рядом тихо сел Леви. Он не говорил ни слова. Просто положил ладонь ей на плечо — крепко, уверенно.
Нэо всхлипнула и, сама того не заметив, прижалась к его плечу. Он не отстранился. И это было самым надёжным утешением, которое она могла получить.
Конец. Спасибо за прочтение!