Глава 5
## Глава 5: Осколки и Иллюзии
Тишина в убогой квартирке Феликса после ухода Банчана с полубессознательным Хенджином была гнетущей. Воздух все еще вибрировал от пьяных воплей, отчаяния и запаха дешевого алкоголя, впитавшегося в потертый коврик у двери. Феликс стоял, прислонившись к стене, дрожа всем телом. Отпечатки пальцев Хенджина жгли кожу на его предплечьях, а его слова – этот душераздирающий вой "Почему не я?! Ты должен был быть МОЕЙ шлюхой!" – звенели в ушах, смешиваясь с отвращением и... странной, щемящей жалостью. Он видел в этих пьяных, безумных глазах не только ненависть, но и настоящую, животную боль. Боль, которую он сам когда-то чувствовал под его взглядом.
Звонок Сынмину был рефлексом, инстинктом загнанного зверя. И реакция Сынмина была молниеносной. Он прибыл не один – с Джисоном и Минхо, их лица были каменными, готовыми к худшему. Увидев только Феликса, бледного, но целого, Сынмин выдохнул, но напряжение в его плечах не спало. Его ледяные глаза метнулись к Феликсу, сканируя на предмет повреждений, затем к мусору у двери – опрокинутому цветочному горшку (жалкий подарок матери), следам грязной обуви.
«Где он?» – голос Сынмина был тихим, но в нем вибрировала сталь. Феликс только показал головой в сторону улицы, слова застряли в горле комком страха и стыда. Джисон и Минхо, без лишних слов, вышли, чтобы прочесать окрестности.
Именно в этот момент вернулся Банчан, буквально волоча за шиворот обессилевшего, бормочущего что-то невнятное Хенджина. Увидев Сынмина и его людей, Банчан замер. На его обычно глуповато-агрессивном лице читался страх, но и что-то еще – усталость, отчаяние, ответственность за друга, который летел в пропасть.
«Я... я его забрал,» – выдохнул Банчан, избегая взгляда Сынмина. Он попытался протащить Хенджина мимо, к лестнице. – «Он... он не в себе. Не тронь его. Пожалуйста.»
Сынмин преградил им путь. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по жалкой фигуре Хенджина, потом вернулся к Банчану. «"Пожалуйста"?» – он произнес это слово с легкой, смертельной усмешкой. – «Он приперся сюда. Орал. Пугал. Трогал то, что ему не принадлежит.» Его взгляд метнулся к Феликсу, и в нем на миг вспыхнуло что-то невероятно острое – не просто гнев, а ревность. Жгучая, собственническая ревность. «Почему я должен его щадить?»
Банчан напрягся, подтягивая Хенджина, который бессвязно бормотал: «...моя шлюха... не уйдешь...». «Потому что он конченый!» – выкрикнул Банчан, его голос сорвался. – «Посмотри на него! Он развалина! Он не спал, не ел, только пил с тех пор, как ты... как вы...» Он не договорил, кивнув в сторону Феликса и Сынмина. – «Он сломался. Полностью. Ты уже выиграл, Сынмин. Он – ничто. Пожалей его. Ради всего святого. Я... я увезу его. Далеко. Он больше не появится. Клянусь.»
Молчание повисло тяжелым грузом. Сынмин смотрел на Банчана. Не на Хенджина, а именно на его друга. Видел искренний страх, отчаяние и эту глупую, собачью преданность. Джисон и Минхо стояли сзади, ожидая приказа. Феликс, все еще прижатый к стене, наблюдал, затаив дыхание. Он видел, как напряглись челюсти Сынмина, как его пальцы сжались в кулаки. Ревность и жажда мести боролись с холодным расчетом и... чем-то еще. С презрением?
«Если он или ты когда-нибудь появитесь в радиусе километра от него,» – Сынмин кивнул в сторону Феликса, не глядя на него, его голос был низким и опасным, как шипение змеи, – «я сотру вас обоих с лица земли. И твою бабку в деревне, Банчан, тоже. Понял?»
Банчан резко кивнул, его лицо побелело. «Понял. Клянусь. Он исчезнет.»
«Убирайтесь,» – Сынмин отступил, дав дорогу. – «И чтобы я больше никогда не слышал его имени.»
Банчан потащил Хенджина к лестнице. Хенджин что-то пробормотал, его мутный взгляд на миг зацепился за Феликса – взгляд полный боли, безумия и невыносимой тоски. Потом он опустил голову и, как тряпичная кукла, позволил увести себя. Шаги затихли внизу.
Сынмин стоял неподвижно, глядя в пустоту лестничной клетки. Его спина была напряжена как тетива лука. Джисон и Минхо молчали, понимая, что их присутствие сейчас излишне. Они незаметно отступили к машине, оставив Сынмина наедине с Феликсом.
Тишина в крошечной прихожей стала оглушительной. Феликс все еще дрожал, обняв себя руками. Вид Хенджина, такого сломанного, слова Банчана – "Он сломался. Полностью." – все это вызывало волну тошноты и невероятной вины. Он был причиной. Его существование разрушило человека. Даже такого, как Хенджин.
Сынмин медленно повернулся. Его лицо в тусклом свете лампочки выглядело усталым. Не физически, а как-то по-другому. Стерлась обычная ледяная маска. В его глазах, когда он посмотрел на Феликса, не было ни презрения, ни привычной холодной оценки. Было что-то... неловкое. Уязвимое. И огромная, невысказанная тревога.
«Ты... ты цел?» – спросил он, его голос звучал неестественно тихо, без привычной стальной уверенности. Он сделал шаг вперед, потом остановился, словно боясь приблизиться.
Феликс кивнул, не в силах выговорить ни слова. Слезы, которые он сдерживал все это время, наконец вырвались наружу – тихие, беззвучные, от стыда, страха и вины. Он видел, как Сынмин напрягся, увидев слезы. Казалось, он не знал, что делать. Этот всегда контролирующий, опасный человек выглядел растерянным.
«Не плачь,» – сказал Сынмин резко, но в его голосе не было злости. Было... беспокойство. Он сделал еще один неуверенный шаг. – «Он больше не тронет тебя. Я позабочусь.» Он замолчал, его взгляд блуждал по лицу Феликса, по следам на щеках, по испуганным глазам. «Я... я не мог допустить... чтобы он... чтобы он снова...» Он не договорил, сжав челюсти. Но в его глазах читалось то же самое, что и в баре – не обладание, а что-то глубже, более страшное для него самого.
Он вдруг резко закрыл расстояние. Не для объятий. Он взял лицо Феликса в свои руки. Руки были сильными, пальцы слегка шершавыми, но прикосновение было... удивительно бережным. Он заставил Феликса поднять голову, посмотреть на себя.
«Феликс,» – произнес Сынмин, и его голос дрогнул. Впервые. – «Я...» Он сглотнул, словно слова застревали в горле, острые и непривычные. – «Я не просто играю. Не просто защищаю свою... вещь.» Его пальцы чуть сжали щеки Феликса. «Когда он орал здесь... когда я подумал, что он может тебя...» Он не закончил, но Феликс почувствовал легкую дрожь в этих сильных руках. «Я понял, что... черт.» Сынмин закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с силами. Когда он открыл их, в них горел странный огонь – смесь страха, решимости и чего-то невероятно теплого. «Я тебя люблю. По-настоящему. Идиотски. Опасно. Но... люблю.»
Он не ждал ответа. Он наклонился и поцеловал Феликса. Это был не страстный, не властный поцелуй. Он был неловким, почти неумелым. Губы Сынмина, обычно сжатые в холодную усмешку, были мягкими, теплыми и немного дрожали. Он целовал осторожно, как будто боялся сломать что-то хрупкое, как будто сам удивлялся тому, что делает. В этом поцелуе не было страсти Сынмина-мафиози, а была растерянность Сынмина-человека, впервые признавшегося в чувствах.
Феликс замер. Весь мир сузился до этого неловкого прикосновения, до тепла рук на его щеках, до дрожи в губах Сынмина. Шок от признания, от поцелуя, от всей этой кошмарной ночи смешался в его груди в клубок невероятных эмоций. Страх перед Сынмином – холодным, расчетливым, опасным – вдруг дал трещину. Сквозь нее пробилось что-то другое. Огромная, всепоглощающая благодарность. За спасение. За деньги. За защиту от Хенджина. За то, что он приехал ночью. За этот нелепый, неловкий поцелуй, который был полон не страсти, а... заботы? Искренности?
Его сердце, сжатое страхом и виной, вдруг бешено застучало. Не от страха. От чего-то нового, теплого, головокружительного. Он не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул. Он стоял, позволив Сынмину держать его лицо, чувствуя, как его собственные слезы смешиваются с их губами. В этой уязвимости Сынмина, в этой неловкости, он увидел то, чего никогда не ожидал увидеть: настоящего человека. И этот человек... любил его.
Это было как падение в бездну и полет одновременно. После кошмара с Хенджином, после грязи клуба, после отчаяния... здесь был свет. Сильный, надежный, пусть и опасный. Сынмин был его спасением. Его защитником. И теперь... его любовником? Мысль не пугала. Наоборот, она наполняла теплом, таким желанным после холода страха.
Когда Сынмин наконец оторвался, его глаза искали ответа в глазах Феликса. Он выглядел растерянным, почти испуганным своей откровенностью.
Феликс не сказал ничего. Он просто шагнул вперед и прижался лбом к его груди, обхватив его руками за талию. Доверительно. Беззащитно. Его сердце пело: *Он любит меня. По-настоящему. И я... я хочу верить. Хочу быть с ним.*
Сынмин замер на мгновение, потом его руки осторожно обняли Феликса, прижимая к себе. Крепко. Защищая. Его губы коснулись макушки Феликса. «Все кончено,» – прошептал он хрипло. «Я не отпущу. Никогда.»
Феликс закрыл глаза. Впервые за долгие месяцы он почувствовал себя... не просто спасенным. Он почувствовал себя нужным. Любимым. Пусть любовью темной, опасной, но такой реальной и сильной. Он поверил в нее. Поверил в Сынмина. В эту новую жизнь, полную иллюзий безопасности и роскоши, купленных ценой его свободы и души. Он влюбился. В своего спасителя. В своего владельца. В мафиози, который разбил одного монстра, чтобы занять его место. И эта любовь казалась ему самым сладким и самым страшным наркотиком из всех, что он когда-либо пробовал.