Наследие Поттеров

Мистер и миссис Дурсль из дома номер четыре по Тиссовой улице всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, совершенно нормальные люди. Уж от кого-кого, а от них никто не стал бы ждать какой-нибудь странной или загадочной выходки. Они терпеть не могли всякие заумные штучки, таинственные ерунды и прочую чепуху.

Мистер Вернон Дурсль был директором фирмы «Граннингс», которая производила дрели. Это был дородный мужчина с пышными усами и очень короткой шеей. Миссис Петунья Дурсль была тощей блондинкой с шеей почти в два раза длиннее, чем положено при таком росте. Правда, длинная шея ей очень пригодилась: она проводила немало времени, высматривая чужие секреты и сплетни, выглядывая из-за забора. У Дурслей был маленький сын по имени Дадли, которого они считали самым замечательным ребёнком на свете.

Впрочем, в их размеренной жизни была одна тёмная тень, которую Дурсли предпочитали не замечать. Тень эта касалась их родственников - сестры Петуньи, Лили, и её мужа, Джеймса Поттера. Для Вернона и Петуньи это были «самые неподходящие люди на свете». Они носили дурацкие балахоны, не работали, а главное - верили во всякую нелепую магию.

Но в этот вторник, когда мистер Дурсль, насвистывая, шёл домой с работы, ему показалось, что он увидел нечто, заставившее его усомниться в собственных глазах. На углу Тиссовой улицы сидел чёрный полосатый кот и читал карту.

Мистер Дурсль, разумеется, решил, что ему померещилось. Он прогнал кота, но по пути домой его преследовали и другие странности: люди в ярко-бирюзовых мантиях, снующие туда-сюда, и, самое главное, разговоры о каких-то Поттерах и их сыне.

Вернувшись домой, он попытался рассказать об этом жене, но Петунья, услышав имя «Поттер», тут же зашлась в холодном гневе.

- Ну, Поттеры... - начал было Вернон.

- Замолчи! - рявкнула Петунья. - Я знаю, что этот... их мальчишка. Я не желаю слышать это имя!

Вернон, увидев, что жена взволнована, умолк. Он решил, что всё это ему просто показалось.

В то же самое время, на другом конце страны, профессор Минерва Макгонагалл, которая в облике кота сидела на углу Тиссовой улицы, уже ждала. Она ждала Альбуса Дамблдора. Она знала, что сегодня ночью случилось то, что изменит жизнь всех волшебников. Лорд Волан-де-Морт пал. Но цена была ужасна.

Когда на улице появился Дамблдор, Макгонагалл трансфигурировала обратно. Она тут же заговорила о том, что весь день слышала только об одном - о Поттерах, о том, что Волан-де-Морт исчез и что Лили и Джеймс Поттеры погибли.

- А вы не слышали? - спросила она дрогнувшим голосом. - Что с... с ними? С детьми?

- Говорят, - кивнул Дамблдор, - когда Волан-де-Морт наложил смертельное заклятие, оно отразилось. Мальчик... Гарри... выжил. У него остался только шрам в виде молнии. Но, Минерва... - он сделал паузу. - Там была ещё одна.

Макгонагалл замерла.

- Девочка? - прошептала она. - Я слышала слухи, но думала...

- У Лили и Джеймса были близнецы, - тихо сказал Дамблдор. - Мальчик и девочка. В ту ночь Волан-де-Морт пришёл, чтобы уничтожить их обоих, как и предсказывало пророчество. Но, по воле случая или древней магии, удар пришёлся в Гарри. Лили пожертвовала собой, закрывая их обоих, но древняя защита сработала именно через сына, на которого пало заклятие. Девочка не получила шрама, как её брат. На ней нет метки Того-Кого-Нельзя-Называть. Но она тоже выжила.

Макгонагалл молчала, переваривая эту новость.

- И вы оставите её там же? - спросила она, когда Дамблдор начал рассказывать о том, что детей нужно оставить у Дурслей. - Альбус, я наблюдала за ними весь день. Я не видела маглов хуже, чем эта семейка. Они - самые настоящие... маглы.

- Именно поэтому, Минерва, - сказал Дамблдор, - так будет лучше для этих детей.

Макгонагалл удивлённо подняла брови.

- Для обоих?

- Для обоих, - твёрдо повторил Дамблдор. - Я написал им письмо. Магия древней любви и родства. Пока Гарри и его сестра могут называть этот дом своим домом, пока они находятся под кровом родственников Лили, никакой злой волшебник не сможет причинить им вреда. Да, их ждёт не самое счастливое детство, Минерва. Возможно, самое тяжёлое испытание для них - это оказаться в доме, где их будут притеснять и подавлять.

- Вы осознаёте, что говорите? - резко спросила Макгонагалл. - Что ждёт этих двоих в доме этих людей?

- Хреновое детство, - без обиняков сказал Дамблдор, и в его глазах мелькнула тень боли. - Но это лучшее, что мы можем им предложить ради их безопасности. У них будет дом. И они будут вместе. Близнецы. Это... важно.

Ближе к полуночи Дамблдор и Макгонагалл спустились к дому номер четыре. На крыльце, на одеяле, лежал сверток. Внутри, тесно прижавшись друг к другу, спали двое младенцев.

Они подошли ближе. Хагрид, всхлипывая, поправил одеяло, и в свете уличного фонаря стало видно лица спящих детей.

Мальчик был худеньким, с вечно взъерошенными чёрными волосами, которые уже сейчас отказывались лежать ровно. На лбу у него алел свежий шрам в форме молнии - единственный след той ночи, который суждено было видеть всем.

Девочка же, прижавшаяся к брату щекой, казалась его полной противоположностью. Она была вылитой копией своей матери, Лили Поттер: те же длинные тёмно-рыжие волосы, разметавшиеся по одеялу огненным ореолом, те же миндалевидные глаза, сейчас закрытые сном. Даже выражение лица во сне было каким-то удивительно светлым. Единственное, что досталось ей от Джеймса - это чуть заметная улыбка, трогательно изогнувшая её губы, словно даже во сне она была готова к остроте или шутке.

- Красивая, - выдохнул Хагрид. - Вылитая Лили. Джеймс бы гордился.

- Оба бы гордились, - поправила Макгонагалл, глядя на девочку. - Но им придётся тяжело. Особенно ей. В таком доме... девочка с характером Лили и дерзостью Джеймса - это не подарок.

Дамблдор ничего не ответил. Он лишь накрыл детей одеялом, бросил последний взгляд на их спокойные лица и повернулся.

- С ними всё будет в порядке, Хагрид, - мягко сказал Дамблдор.

Он взял письмо, адресованное миссис Дурсль, и положил его поверх одеяла.

- Им придётся тяжелее, чем кому-либо из нас, - прошептала Макгонагалл, глядя на детей. - Мальчик со шрамом, который прославил его, сам того не желая. И девочка... та, кого никто не заметит, но кто разделил с ним ту же боль потери. Как же вы будете жить здесь?

- Они будут сильны, - сказал Дамблдор, поворачиваясь спиной к порогу. - У них есть друг у друг. А это, Минерва, иногда важнее любой магии.

Они ушли. Хагрид тяжело вздохнул, забрался в мотоцикл и взмыл в воздух.

Несколько мгновений на Тиссовой улице было тихо. А потом в доме номер четыре раздался тонкий плач - сперва одного младенца, а затем и второго, словно они почувствовали, что их оставили.

Но никто этого не услышал.

А наутро, когда миссис Дурсль открыла дверь, чтобы выставить мусор, она обнаружила на пороге два маленьких тельца, закутанных в одно одеяло. Гарри и его сестра спали, прижавшись друг к другу так крепко, словно боялись, что их разлучат.

Петунья взвизгнула. Вернон вышел, побагровел, но письмо, лежащее сверху, заставило его замереть. Он прочитал его, перечитал, посмотрел на детей, потом на жену.

- Мы оставим их, - сказал он наконец. - Но они будут жить в чулане. И знать ничего не будут. Ни о каких... Поттерах.

- Имён их не будет в этом доме, - прошипела Петунья, глядя на рыжие волосы девочки с ненавистью, которую носила в себе много лет.

Она подхватила детей, не глядя на них, и понесла внутрь. Девочка, не просыпаясь, прильнула к брату, и её губы тронула та самая улыбка - дерзкая, живая, унаследованная от отца, которого она никогда не узнает.

Они вошли в этот дом вдвоём. И вместе им предстояло выжить.

Прошли годы. Соседи на Тиссовой улице считали Дурслей образцовой семьёй, а их племянников - источником постоянных проблем. Если Гарри запомнился всем как тихий, замкнутый мальчик, вечно ходящий в мешковатой одежде и старающийся не попадаться на глаза, то его сестра Эмилия была совсем иной.

Девочка, которую Петунья, скрепя сердце, назвала Эмилией - лишь бы не напоминало о Лили, - с первых лет показала характер. Она была точной копией матери внешне, но от отца ей досталась не только улыбка, но и та самая дерзость, которая сводила учителей с ума ещё у Джеймса Поттера.

Если Гарри терпел унижения молча, пряча обиду глубоко внутри, то она никогда не умела держать язык за зубами.

- Ты будешь носить это! - рявкала Петунья, надевая на девочку старую розовую кофту Дадли, перешитую на скорую руку.

- На свинью она смотрится лучше, чем на вас, - спокойно отвечала та, глядя тёте прямо в глаза.

Вернон краснел, наливаясь кровью, Дадли разевал рот от наглости, а Петунья хваталась за сердце. Но поднять руку на девочку боялись - в ней чувствовалась какая-то опасная искра, заставлявшая взрослых инстинктивно отступать.

Самым странным в ней было другое. Девочка, которую никто никогда не бил - потому что после первой попытки Вернона схватить её за шиворот его любимый телевизор вдруг выключился и больше не включался три дня, - носила на руках царапины. Тонкие, прямые линии, аккуратные и какие-то пугающе осмысленные. Гарри заметил их случайно, когда они мылись в ванной, и замер. Он спросил, что это, а Эмилия посмотрела на свои предплечья, где розовели свежие следы, и пожала плечами. Сказала, что это так, что это помогает. На вопрос «от чего» она не ответила, просто натянула рукава своей вечно грязной кофты и вышла. Гарри никогда не рассказывал об этом Дурслям, но он запомнил. И на следующее утро, когда они проснулись, царапины исчезли. Словно их и не было. Словно тело девочки заживляло всё быстрее, чем она успевала сделать что-то новое.

С Гарри вечно случались странные вещи. То волосы отрастали за ночь после дурацкой стрижки, то свитер сжимался до размеров кукольной одежды. Но с Эмилией было иначе.

Если магия Гарри была направлена на него самого, защищая его от последствий унижений, то магия Эмилии всегда била в ответ.

Однажды, когда Вернон в очередной раз орал на Гарри за разбитую вазу (которую на самом деле разбил Дадли, гоняясь за ними по коридору), Эмилия стояла на кухне рядом с плитой. Она слушала, сжимая кулаки, и её лицо становилось всё бледнее. А потом Петунья, помешивавшая ужин, вдруг вскрикнула - раскалённое масло из сковороды выплеснулось прямо ей на руку.

- А-а-а! - заорала тётя, хватаясь за покрасневшую кожу. - Это ты! Ты сделала!

- Я стояла и смотрела, - ответила Эмилия ровным голосом, и в её глазах блеснуло что-то, от чего Петунья отшатнулась.

Было и другое. Как-то раз учительница Гарри пожаловалась Дурслям, что тот залез на крышу школы и просидел там полдня, а когда его попытались снять, спрыгнул и приземлился на ноги, словно ничего не случилось. Вернон вернулся домой красный от злости, схватил Гарри за шиворот и заорал, что из него наконец выбьют всю дурь.

- Может, - спокойно заметила Эмилия, сидевшая на диване, - Дадли, который мучает всех своих одноклассников, скоро сам упадёт с крыши.

Вернон не успел ответить - в этот момент из соседней комнаты раздался грохот, а затем плач Дадли. Толстяк каким-то образом выпал из окна первого этажа и приземлился прямо в мусорную кучу, которую Вернон ещё не успел вынести. С ним ничего не случилось, только воняло от него несколько дней, но на следующее утро в школу пришло письмо от учителей Дадли: они жаловались, что их сын слишком активно издевается над одноклассниками, и просили принять меры.

Вернон тогда долго смотрел на Эмилию, но та лишь улыбнулась той самой улыбкой Джеймса - дерзкой, довольной и немного опасной. Он хотел что-то сказать, но передумал и ушёл в гостиную смотреть телевизор.

Когда Дадли в очередной раз повалил Гарри на землю и сел сверху, Эмилия, не долго думая, пнула толстяка в бок. Дадли зарычал, развернулся, но в этот момент его нога вдруг поехала на ровном месте, и он грохнулся так, что зазвенело в ушах.

- Чего ты сделала? - завопил он, вставая на четвереньки.

- Ничего. Просто ты - неуклюжий боров, - бросила Эмилия, помогая брату подняться.

Даже Вернон, сидящий вечером в кресле перед телевизором, иногда ощущал странный жар. Из камина вылетала искра, прожигающая дыру в его любимой газете, или спичка, которую он только что чиркнул, внезапно взрывалась у него в руке.

А однажды, когда Вернон запер Гарри в чулане на целый день без еды, Эмилия простояла под дверью чулана три часа, шепча что-то себе под нос. Вечером у Дадли, который в тот день особенно усердно издевался над братом, внезапно упало мороженое. Прямо на землю. Причём три раза подряд. Дадли ревел, требуя новое, Петунья металась между кухней и холодильником, а Эмилия, сидя на ступеньках, улыбалась той самой улыбкой Джеймса - дерзкой, довольной и немного опасной.

Гарри тогда выпустили. И он, лёжа в своей каморке, слышал, как сестра шепчет сквозь щель в двери:

- Они просто свиньи, Гарри. Свиньи в париках.

Он не смеялся вслух, но внутри ему становилось легче. Потому что даже в этом аду у него был кто-то, кто говорил то, что он не смел.