𝐛𝐮𝐫𝐧 𝐦𝐞 ★ 𝘳𝘢𝘧𝘦 𝘤𝘢𝘮𝘦𝘳𝘰𝘯

— Опять не отвечает?

Бьянка подняла глаза от экрана телефона. Голос пробился сквозь музыку, — негромко, но уверенно, с той особенной хрипотцой, которая бывает у людей, чья работа — говорить, перекрикивая сотни других голосов каждую ночь. Она потребовала секунду, чтобы понять, кто говорит, и когда поняла, бровь поползла вверх сама собой — этот жест она отточила до совершенства задолго до того, как научилась красить губы, не глядя в зеркало.

Бармен стоял напротив.

Он протирал стойку влажной тряпкой — делал это медленно, с той особенной ленивой тщательностью, которая приходит с годами работы, когда ты уже знаешь, что через пять минут всё будет снова в пятнах, и через десять — снова, и так до самого закрытия, когда последний посетитель наконец уберется восвояси, оставив после себя липкие круги от бокалов, запах дешевого парфюма и мелочь на чай, которую ты всё равно возьмешь, потому что это твоя жизнь, и она состоит из мелочи. Ему было за тридцать пять. Тридцать семь, может, тридцать девять — в этом свете, где лампы давали ровно столько люменов, сколько нужно, чтобы никто не видел морщин, возраст был таким же размытым, как пятна на старом зеркале в придорожном мотеле. В левом ухе тускло блестела серьга — серебряный череп или что-то в этом роде, слишком мелкое, чтобы разобрать, слишком вызывающее для человека, который давно вышел из возраста, когда такие штуки кажутся крутыми. На левом предплечье, там, где рукав рубашки был закатан до локтя, синела татуировка: паук. Старый, расплывшийся, смазанный временем — чернила ушли под кожу так глубоко, что теперь рисунок напоминал не паука, а скорее размытое пятно, очертаниями похожее на то, чем когда-то было. Может, он сделал её в двадцать, когда служил на флоте, а может, в двадцать пять, когда пил в портовом баре и казалось, что жизнь — это фильм, где все твои поступки останутся в кадре навсегда. Теперь фильм давно кончился, а паук остался.

Мужчина смотрел на неё с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало хорошего, чтобы надеяться. Сто таких же девушек в год. Сто пар глаз, которые смотрят в телефон так, будто от экрана зависит, взорвется мир или нет. Сто сообщений, которые не получают ответа. Сто ожиданий, которые не сбываются. Он мог бы поставить стойку в любом аэропорту мира — выражение лиц было бы точно таким же.

— Извините?

Бьянка сказала это так, что вопрос прозвучал как приговор. Не вопрос — отсечка. Тонкая, почти невидимая линия, которую не переступишь, если у тебя есть хоть капля достоинства. Она умела это делать — поднимать бровь ровно настолько, чтобы собеседник понял: разговор нежелателен. Голос оставался ровным, спокойным, даже вежливым — в этом был её талант. Она не хлопала дверями, не повышала голос, не говорила грубых слов. Она просто становилась льдом. А лед, как известно, не обижается, он просто не пускает внутрь. И если ты попытаешься войти силой — обожжешься. Или обморозишься. Какая разница, когда результат один: ты остаешься снаружи, а она — внутри.

Бармен кивнул на телефон в её руке.

Экран всё еще горел, подсвечивая её лицо снизу холодным белым светом, и в этом свете она выглядела старше. Или моложе. Трудно сказать. В этом свете все выглядят так, будто их снимают для документального фильма о том, как люди ждут того, что никогда не придет. Режиссер бы сказал: «Стоп, снято», а они бы продолжали ждать, потому что не знают, что камера выключена.

— Я говорю, парень не отвечает? — спросил он. — Смотрю на вас. Каждые три минуты в экран утыкаетесь. У меня такое чувство, что я работаю не в клубе, а в зале ожидания аэропорта. Там такие же лица. Всегда.

Бьянка посмотрела на него.

Она умела смотреть так, что взгляд становился прозрачным — не злым, не холодным, а просто отсутствующим. Как будто человека напротив нет. Как будто она смотрит сквозь него, в ту точку на стене, где через минуту появится что-то более интересное. Этому трюку её научила мать, хотя, возможно, мать даже не подозревала, что учит. Просто Бьянка много лет наблюдала, как мать смотрит на отца. Сквозь него. В точку на стене. Туда, где когда-то был мужчина, которого она любила, а теперь — пустота, заполненная запахом перегара и обещаниями, которые никогда не сбываются.

— У меня всё в порядке, — ответила Бьянка. И отвернулась.

Достаточно резко, чтобы он понял. Достаточно плавно, чтобы не выглядеть грубой. Грубость — это проявление эмоций, а эмоций у Бьянки не было. По крайней мере, тех, которые можно увидеть.

Она снова уставилась на бассейн.

Вода в нем подсвечивалась снизу галогеновыми лампами, и цвет у неё был такой густой, насыщенный, неестественный — как у жидкости для полоскания рта, которую показывают в рекламе по телевизору, где люди улыбаются так широко, что видно все тридцать два зуба, и никто из них никогда не ждет звонка, который не придет. Голубой. Холодный. Красивый. По поверхности скользили цветные пятна от софитов — красные, синие, зеленые, — и вода ловила их, переваривала, выплевывала обратно.

В бассейне никто не купался.

Конечно, не купался. Это был клуб, а не общественный пляж в Джерси, где по выходным толкаются матери с детьми и подростки, которые пьют пиво из коричневых пакетов. Бассейн здесь был просто декорацией, дорогой игрушкой, которая стоила кучу денег и не имела никакого смысла. Как бриллиантовое колье на женщине, которая никуда не выходит из дома. Как дом с видом на океан, в котором живут двое, и один из них даже не знает, что другой — её. Как её отношения с Нэйтом. Красивая декорация, за которой пустота.

Бармен за её спиной что-то делал. Она слышала: звяканье бутылок, скрежет льда в шейкере, короткий, резкий звук, когда он выбивал лед из формы. Потом — тишина. Он не продолжил разговор. Уважил. Или просто надоело. Восемь лет за стойкой — хороший срок, чтобы научиться отличать тех, кто хочет говорить, от тех, кто хочет, чтобы их оставили в покое. Бьянка была из вторых. Всегда была из вторых. Она родилась второй — второй после бутылки в сердце отца, второй после жены в сердце Нэйта, второй после всего, что было важнее её. Второй.

Её пальцы сами набрали сообщение.

Девушка даже не заметила, как это случилось. Просто посмотрела вниз, на экран, и увидела текст. Слова, которые она писала сотни раз, переставляя их в разном порядке.

«Скучаю по тебе. Здесь так скучно. Хотела бы быть с тобой»

Скучно. Она написала «скучно». Интересно, когда она вообще в последний раз испытывала что-то кроме скуки? Скука — это когда ждешь. Когда всё время ждешь, и время растягивается, как старая резинка, которую тянут в разные стороны, и она вот-вот лопнет, но не лопается, потому что резинка — это привычка, а привычки не лопаются, они просто истончаются день за днем, год за годом, пока сквозь них не начинает просвечивать то, что было внутри всё это время — пустота. Ждать можно по-разному. Можно ждать автобус на остановке, считая минуты и проклиная расписание. Можно ждать дождь, глядя на небо и чувствуя, как воздух становится тяжелым. Можно ждать конца рабочего дня, когда стрелка часов ползет к пяти, и каждая секунда длится вечность. А можно ждать человека, который никогда не придет. Это самая долгая скука. Она не кончается. Она просто становится тобой.

Бьянка вспомнила, как писала такие же сообщения три года назад, когда Нэйт только обещал уйти от жены. Два года назад, когда он сказал, что «нужно немного времени, чтобы всё уладить». Год назад, когда он перевез ее в Северную Каролину, и Бьянка должна была делать вид, что это совпадение, а не ложь, которую она выбирала каждое утро, как платье из шкафа. Она выбирала ложь, потому что правда была страшнее. Правда была в том, что он никогда не уйдет. Что она всегда будет второй. Что пять лет её жизни — это не инвестиция в будущее, а просто привычка. Привычка ждать. Привычка надеяться. Привычка быть той, кто смотрит на телефон и видит пустой экран.

Сообщение было готово. Палец замер над кнопкой отправки.

Девушка не отправила.

Вместо этого она допила мохито. Последний глоток был горьковатым — мята, которую она разжевала случайно, зацепив языком, отдала всю свою зелень, и теперь во рту остался привкус чего-то травяного, почти лекарственного, как у той микстуры, которую давала ей мать, когда она болела в детстве, и отец ещё не пил, и мир был целым, а не разбитым на осколки, которые невозможно собрать. В бокале на дне плавали остатки дробленого льда и несколько мятых листьев мяты на дне.

Бьянка повертела бокал в руке.

Стекло было холодным, влажным, на нём остались отпечатки её пальцев — маленькие, четкие, как у человека, который никогда не отпускает то, что держит. Она посмотрела на голубую воду бассейна, на свет, который шел из глубины, и вдруг — впервые за этот вечер, может быть, впервые за этот год — ей захотелось сделать что-то нелогичное. Что-то, что не вписывалось в правила, которые Бьянка сама для себя установила. Что-то, что не имело смысла. Что-то, что было просто — жестом. Капризом. Жизнью.

Она опрокинула бокал над бассейном.

Остатки мохито упали в воду. Это было красиво. Капли смешивались с голубой синевой, оставляя на поверхности едва заметное пятно, которое тут же расплывалось и исчезало, как будто его никогда и не было. Лед пошел ко дну. Бьянка смотрела, как исчезают капли, и чувствовала странное, почти детское удовольствие от того, что сделала что-то неправильное. Что-то, за что её могли бы отчитать. Никто не отчитал. Бармен, конечно, заметил — она видела краем глаза, как он покачал головой, но ничего не сказал. Может быть, потому что такие, как он, привыкли, что посетители творят странные вещи. Может быть, потому что он видел и не такое. А может быть, потому что он понимал: иногда, чтобы почувствовать себя живым, нужно сделать что-то, что не имеет смысла. Вылить мохито в бассейн. Написать сообщение, которое не отправишь. Остаться ждать, когда все уже ушли.

Бьянка поставила пустой бокал на стойку и снова посмотрела на телефон.

Сообщение всё ещё ждало. Палец снова завис над кнопкой. Она прочитала текст ещё раз. «Скучаю по тебе. Здесь так скучно. Хотела бы быть с тобой» — и вдруг поняла, что это неправда. Не вся. Скучала — да. Скучно — да. Но «хотела бы быть с тобой»? Она не была в этом уверена. Может быть, Бьянка хотела быть не с ним, а с кем-то, кто не заставляет её ждать. С кем-то, кто не имеет жены. С кем-то, кто просто есть. Рядом. Без графиков, без секретов, без чувства, что ты — тайна, которую нужно прятать в сумочку вместе с телефоном, ключами и помадой, которой она так и не воспользовалась.

Девушка удалила сообщение.

По буквам. Сначала последнее слово — оно исчезло, и на его месте запрыгал курсор, моргая в такт музыке. Потом предыдущее. Потом следующее. Текст исчезал, и вместе с ним — ощущение, что она должна что-то сказать, напомнить о себе, оправдать своё существование перед человеком, который, если честно, вряд ли вообще смотрит в телефон в этот момент. Нэйт, наверное, дома. В том белом доме с верандой, где из окон видно море. Сидит в гостиной, смотрит телевизор. Жена рядом — листает журнал или гладит кота, которого они завели, когда переехали. Кот. У них есть кот. Бьянка никогда не видела его, но Нэйт иногда рассказывал. «Она хотела кота», — говорил он, и в голосе было что-то усталое, как будто даже кот был частью той жизни, от которой он якобы хотел уйти, но почему-то всё не уходил. Кот. Целый кот. Которого она никогда не увидит.

Бьянка убрала телефон в сумочку.

Телефон исчез, и на секунду Бьянка почувствовала облегчение. Как будто выключила звук в комнате, где слишком долго играла одна и та же песня, и теперь наконец можно услышать тишину. Почти тишину — музыка всё ещё била по ушам, но теперь она была где-то далеко, за стеклом, в другом мире, где люди танцуют, смеются, целуются и не ждут звонков, которые не приходят.

Она взяла бокал, поставила его на край стойки — туда, где его мог забрать бармен. Сделала это не глядя, машинально, как делают вещи, которые вошли в привычку. Потом посмотрела на дверь. Выход был там, за танцполом, через толпу, через музыку, через чужое веселье, которое ей было так же чуждо, как язык, на котором она не говорила. Ей нужно было пройти через всё это.

Но она не ушла.

Она осталась сидеть на высоком барном стуле, чувствуя, как край стойки вдавливается в живот, как ноги в туфлях на каблуках начинают неметь, как спина болит от того, что слишком долго сидела в одной позе — сжавшись, прижав локти к бокам, занимая как можно меньше места. Бьянка осталась, потому что уходить было некуда. Потому что дома — в той маленькой квартире с облупившейся краской на ставнях, с окном на восток, с видом на океан, который никогда не спит, — её ждала та же тишина. Только без музыки. И без людей, которые целуются в трех шагах от тебя и не знают, что ты существуешь.

И тут случилось то, от чего Бьянка поморщилась так, будто кто-то включил свет в спальне посреди ночи, когда ты уже привык к темноте и забыл, что у тебя есть лицо, которое можно увидеть.

Сначала девушка услышала смех. Громкий, раскатистый, он перекрыл даже басы, которые сотрясали пол, и Бьянка подумала: так смеются только люди, которые не боятся, что их услышат. Потом она почувствовала движение воздуха — резкое, почти грубое, когда два тела врезались в стойку справа от неё. С такой силой, что пепельница, стоявшая на краю, подпрыгнула, звякнула о стеклянную поверхность и чуть не упала. Бьянка инстинктивно отодвинулась, прижав локти к бокам.

Парень и девушка.

Они были пьяны. Не просто навеселе — не та лёгкая, искрящаяся пьяность, когда человек становится громче и счастливее, и все вокруг ему кажутся друзьями, а мир — добрым местом. Нет. Это была тяжелая, вязкая, почти животная пьяность, когда тело перестаёт слушаться, а разум отключается, оставляя только инстинкты, которые были у человека задолго до того, как он научился говорить, ходить на работу и ждать звонков, которые не приходят. Парень двигался рывками, он не знал, куда деть руки, которые вдруг стали слишком длинными, и ноги, которые перестали держать. Девушка хохотала, запрокинув голову, и в её смехе было что-то отчаянное, почти истеричное — как у человека, который смеётся не потому, что ему весело, а потому, что если он перестанет смеяться, то заплачет. Или упадет. Или проснется.

Парень припечатал её к стойке.

Он сделал это с такой силой, что девушка ойкнула — коротко, испуганно, но тут же снова засмеялась, потому что, видимо, так было надо. Его рубашка была расстегнута. Не просто на две-три пуговицы, как делают те, кто хочет выглядеть небрежно и загадочно, привлекая взгляды и оставляя простор для воображения. Нет. Вся. От ворота до низа. Полы рубашки болтались по бокам, открывая загорелый, накачанный торс с отчетливыми кубиками пресса, которые пересчитывают на пляжах и в фитнес-клубах, с дорожкой темных волос, спускающейся от пупка вниз и теряющейся где-то за поясом джинсов, с ключицами, которые выступали так, будто их рисовали специально, чтобы на них можно было смотреть и завидовать.

Такие парни не ходят в обычные клубы. Такие парни появляются в рекламе мужского парфюма, где они стоят на фоне заката с отсутствующим взглядом, и голос за кадром говорит что-то о свободе и силе. Или на обложках фитнес-журналов, которые продаются в супермаркетах у кассы, рядом с жвачкой и батарейками. Или в кино, где они играют героев-любовников, которые в конце фильма получают девушку и уходят с ней в закат, и никто не спрашивает, что будет с ними через пять лет, когда загар сойдет, а кубики пресса спрячутся под слоем пива и скуки. Бьянка смотрела на него и думала: интересно, он всегда такой? Или только по пятницам, когда можно напиться и забыть, что завтра снова нужно ходить на работу, качать пресс, быть тем, кем тебя хотят видеть, и не быть тем, кто ты есть на самом деле? Может быть, он такой же, как она. Просто прячется в другом. Она прячется в тишине. Он — в громких поцелуях и расстегнутой рубашке.

Девушка была красивой. В той яркой, кричащей красоте, которая бросается в глаза, даже когда ты не хочешь смотреть. Светлые волосы, длинные, наращенные, с идеальными локонами, которые не путаются даже в танце — наверное, потому что они не настоящие, и им всё равно. Платье короткое, красное, облегающее — такое, в котором не сядешь, не выпятив грудь, и не встанешь, не поправив подол, и вообще не сделаешь ничего, кроме того, для чего это платье было куплено. Туфли на таких каблуках, что Бьянка удивилась, как девушка вообще стоит — не падает, не шатается, не цепляется за парня, чтобы сохранить равновесие. И лицо — красивое, но пустое. Как у куклы, которую посадили на полку и забыли. Или как у человека, который так долго играл роль, что забыл, где кончается игра и начинается жизнь.

Парень наклонился к девушке, и они начали целоваться.

Бьянка смотрела.

Она не могла отвести взгляд. Это было как авария на дороге — ты знаешь, что не нужно смотреть, что это неправильно, что ты увидишь то, что потом не сможешь забыть, но смотришь, потому что что-то внутри тебя требует увидеть. Зафиксировать. Понять. Может быть, потому что в этой аварии есть что-то знакомое. Может быть, потому что ты тоже когда-то разбивалась. Или всё еще разбиваешься. Каждый день. По чуть-чуть.

Поцелуй был жадным. Мокрым. Громким. Таким громким, что Бьянка слышала его даже сквозь музыку — это чавканье, этот тяжелый, прерывистый шепот, когда они на секунду отрывались друг от друга, чтобы перевести дыхание, и снова набрасывались. Его руки скользили по её спине — грубо, уверенно, собственнически. Пальцы впивались в ткань платья, сминали её, тянули вверх, обнажая полоску загорелой кожи на пояснице, и Бьянка видела, как напряглись мышцы девушки — от холода? от возбуждения? от того, что она знает, что на них смотрят? Её пальцы вцепились в его голову, и он мычал от удовольствия — низко, гортанно.

Они стояли в трех шагах от Бьянки.

Трех. Она могла бы протянуть руку и дотронуться до локтя парня, если бы захотела. Могла бы сказать: «Эй, есть другие места». Могла бы кашлянуть, или поставить бокал погромче, или просто встать и уйти, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Но она не сделала ничего. Она просто сидела, сжимая в руке пустой бокал, и смотрела.

Они были так поглощены друг другом, что мир вокруг перестал существовать. Бармен, который наливал кому-то виски в дальнем конце стойки, поглядывая на них с усталым равнодушием человека, который видел это тысячу раз. Музыка, которая била по ушам, но они её не слышали. Люди, которые танцевали вокруг, обходили их стороной, некоторые улыбались, некоторые отворачивались, некоторые — как Бьянка — смотрели, не отрываясь, и не могли понять, что именно их задевает в этой сцене. Для них не существовало никого. Только их губы, их руки, их дыхание, которое смешивалось и становилось одним, и, наверное, это и есть счастье — забыть себя настолько, чтобы стать кем-то другим. Или стать никем. Или стать всем.

Бьянка вдруг поняла, что завидует.

Это было странное, почти постыдное чувство. Она завидовала не их красоте — у неё была своя. Не их молодости — ей был двадцать один, и она была молода, хотя чувствовала себя на сто лет старше. Не их способности целоваться при всех, не думая о последствиях. Она завидовала их способности быть здесь. Сейчас. Полностью. Не оглядываясь на телефон, не думая о том, кто ждет их дома, не прикидывая, сколько времени осталось до того момента, когда нужно будет уйти, чтобы никто не заметил, чтобы никто не спросил, чтобы никто не узнал.

Они были настоящими. Пьяными, громкими, бесстыдными — но настоящими. А она? Она сидела на барном стуле в платье, которое выбрала потому, что оно нравилось Нэйту, с прической, которую сделала потому, что он говорил: «Тебе идет, когда волосы распущены», и с пустотой внутри, которая была такой привычной, что она почти перестала её замечать. Бьянка была ненастоящей. Она была декорацией. Как этот бассейн, в котором никто не купается. Как дом с видом на океан, где живут двое, и один из них — ложь. Как пять лет её жизни, которые она отдала человеку, который даже не ответил на сообщение в пятницу вечером.

Она сморщилась.

Не от отвращения. От неловкости. От того, что эти двое были настолько бесстыдны в своей страсти, насколько Бьянка была закрыта. Они не стеснялись своего желания. Они не прятали его за правилами, возрастом, статусом, чужими мнениями. Они просто были. И это «просто» было ей недоступно. Она умела быть правильной. Она умела быть сильной. Она умела быть той, кто ждет и не жалуется. Но она не умела быть просто. Просто жить. Просто хотеть. Просто быть здесь, не думая о том, что будет через час, через год, через пять лет.

Бьянка отвернулась.

Движение было резким, почти грубым. Она развернулась на стуле так, что спина оказалась к парочке, а лицо — к бассейну. Голубая вода смотрела на неё в упор, подсвеченная снизу, спокойная, равнодушная. Вода не завидует. Вода не ждет. Вода просто есть. Бьянка смотрела на воду и пыталась не слушать. Но звуки всё равно пробивались — этот смех, этот шепот, это тяжёлое дыхание, которое становилось всё чаще, всё громче, и ей казалось, что она слышит не их, а себя. Себя, какой она могла бы быть, если бы не научилась молчать. Если бы не поклялась никогда не плакать. Если бы не превратила себя в стекло.

Девушка снова достала телефон.

Сама не зная зачем. Просто руки захотели что-то делать, и телефон был единственным предметом, который мог занять их, отвлечь от того, что происходило за спиной. Экран загорелся. Белый свет ударил в лицо, и на секунду Бьянка ослепла, а когда глаза привыкли, увидела то же, что и всегда.

Ничего.

Ноль пропущенных звонков. Ноль сообщений. Никаких «привет, как дела», никаких «извини, не могу говорить», никаких «скоро буду». Тишина. Полная, абсолютная тишина. Тишина человека, который даже не думает о тебе. Тишина человека, для которого ты — не первая, не вторая, а просто строчка в списке контактов, которую он пролистывает, не останавливаясь.

Бьянка смотрела на экран, и ей казалось, что этот белый свет высвечивает не только её лицо, но и всё, что было внутри. Пустоту. Ожидание. Пять лет, которые она подарила человеку, который даже не потрудился ответить на сообщение в пятницу вечером. Пять лет, которые можно было прожить иначе. Пять лет, которые она не вернет.

Девушка снова убрала телефон.

На этот раз — глубоко, на самое дно сумочки, задвинула под кошелек, под ключи, под помаду, которую доставала дважды за вечер и оба раза не воспользовалась. Пусть лежит там. Пусть молчит. Она больше не будет на него смотреть. По крайней мере, ближайшие полчаса. Или час. Или до тех пор, пока не выйдет из этого клуба, не дойдет до набережной, не увидит океан и не вспомнит, зачем она вообще сюда приехала.

Но телефон зазвонил.

Звук был слабым — музыка, толпа, тяжелый бас, который сотрясал пол под ногами так, что вибрация поднималась от ступней к коленям, к позвоночнику, к затылку, — всё это делало звонок почти неразличимым, как голос человека, который зовет тебя издалека. Но Бьянка услышала. Услышала сразу. Та самая мелодия, которую она выбрала для него год назад, когда ещё верила, что выбор имеет значение.

«Someone You Loved».

Ирония, конечно. Или судьба. Или просто песня, которая случайно играла по радио в тот день, когда она назначала ему рингтон, и она подумала: да, это про нас. Про то, как я жду. Про то, как ты не приходишь. Про то, как я всё равно надеюсь. Теперь песня играла в её голове каждый раз, когда экран загорался его именем, и Бьянка уже не знала — это напоминание о любви или насмешка над ней.

Она вынула телефон из сумочки.

Пальцы двигались быстро.

Экран горел.

Нэйт.

Девушка посмотрела на имя, и сердце сделало то, что оно всегда делало в такие моменты — пропустило удар. Один. Потом ещё один. Потом забилось чаще, как будто пыталось догнать упущенное время, как будто можно было догнать пять лет, которые прошли, пока она смотрела на этот экран и ждала, когда на нем появится это имя. Пять лет прошло, а сердце всё ещё вело себя как шестнадцатилетнее, когда она впервые увидела его имя на экране старенького айфона, который купила на деньги, отложенные с обеда в школьной столовой — она не ела три недели, чтобы хватило. Тогда она думала: вот оно, счастье. Теперь она знала: это просто привычка. Но привычка была сильнее счастья. Или счастье было просто привычкой. Она уже не разбиралась.

Палец нажал на зеленую кнопку.

— Алло? — её голос был ровным, спокойным, даже чуть отстраненным. Как будто она не ждала этого звонка три часа. Как будто она вообще не ждала. Как будто телефон зазвонил случайно, и ей всё равно, и она вообще собиралась выключить звук и пойти танцевать, потому что у неё своя жизнь, и она полна событий, и этот звонок — просто приятное дополнение к идеальному вечеру. Она была хорошей актрисой. Она научилась этому у матери, которая научилась у своей матери, и все они играли одну и ту же роль — женщины, которые ждут и делают вид, что не ждут.

Но палец — левый, безымянный, с крошечной родинкой у основания ногтя, которую Нэйт однажды поцеловал и сказал: «Это моё», и она тогда подумала, что это самое романтичное, что с ней случалось, — уже коснулся нижней губы. Автоматически. Безотчетно. Так делают девушки, которые хотят выглядеть задумчивыми или соблазнительными, или те, кто просто привык, что их губы — это то, на что мужчины смотрят в первую очередь, потому что губы — это обещание, а обещания, как известно, дороже всего на свете. Она не думала об этом. Просто палец лег на губу, задержался на секунду, потом скользнул вниз, к подбородку, и дальше — к волосам.

Пряди были тяжелыми, гладкими, пахли шампунем с кокосом, который она купила в прошлый уик-энд в маленьком магазинчике на набережной, где продавец — женщина с выцветшими дредами и серьгой в носу — сказала: «Этот запах сводит мужчин с ума, милая». Бьянка купила две бутылки. Она заправляла волосы за уши — сначала левое, потом правое, — и в этом жесте было что-то кокетливое, почти театральное, как будто она играла роль для невидимой камеры. Или для него. Для Нэйта, который был за тысячи миль или за несколько кварталов, в своем белом доме с верандой, где из окон видно море, и который не мог её видеть. Но она всё равно играла. Потому что привыкла. Потому что не знала, как быть собой, когда он звонит. Потому что быть собой было слишком страшно — вдруг она не понравится? Вдруг она окажется не той, кого он ждал? Вдруг он поймет, что она — не девушка с идеальными волосами и кокетливыми жестами, а просто Бьянка, которая устала, которая боится, которая каждую ночь смотрит на океан и не знает, зачем она здесь?

— Привет, — голос Нэйта в трубке был низким, чуть хриплым, как всегда после долгого дня. Она знала этот голос так, как знают звук собственного дыхания — не замечают, пока он не меняется, а когда меняется, начинают паниковать. — Извини, не мог говорить. Совещание. Черт, эти ребята меня достали.

Совещание. Конечно. Она представила: большой стол из темного дерева, на котором видны следы времени — царапины, пятна от кофе, которые никто не заметил, пока не стало слишком поздно, — кожаные кресла, которые скрипят, когда в них откидываются, проектор, который показывает графики и цифры, такие яркие, что болят глаза, мужчины в дорогих костюмах, которые кивают и спорят о чем-то важном, и чьи лица она никогда не увидит, потому что она не существует для них. И Нэйт — во главе стола или где-то с краю, но всегда в центре, потому что он умел быть в центре, даже когда молчал. Она видела его таким однажды, год назад, когда он брал её с собой на деловую встречу в Чарльстон — отель с высокими потолками и люстрами, которые весили тонну и стоили, наверное, как её квартира за год. Он представил её как «моя помощница», и она улыбнулась и кивнула, и весь вечер сидела в углу, пила минералку из высокого стакана, в котором лёд таял слишком быстро, и смотрела, как он говорит с людьми на языке, который она не понимала — языке цифр, контрактов, обязательств, которые имели значение, в отличие от обещаний, которые он давал ей. Потом в машине он поцеловал её и сказал: «Ты была прекрасна». Она спросила: «Почему я не могла быть твоей девушкой?» Он не ответил. Просто включил радио — играла какая-то старая песня, которую она не узнала, — и всю дорогу молчал. Сорок семь минут молчания. Бьянка считала.

— Ничего, — ответила девушка. — Я понимаю.

Она всегда понимала. Это было её работой — понимать. Понимать, что он не может говорить, когда жена рядом — она может услышать, и тогда будет скандал, а скандалы Нэйт ненавидел больше всего на свете, потому что они нарушали порядок, который он так тщательно выстраивал. Понимать, что он не может приехать, потому что у дочери концерт в детском саду — той самой дочери, о которой Бьянка знала всё: имя, возраст, цвет волос, даже песню, которую та разучивала на прошлое Рождество, потому что Нэйт прислал ей видео, сказав: «Посмотри, какая она у меня», и она смотрела и улыбалась, и внутри всё сжималось от боли, которую нельзя было показать. Понимать, что он не может остаться на ночь, потому что завтра рано вставать и нужно быть дома, когда проснется жена, чтобы та не задавала лишних вопросов, потому что вопросы — это тоже скандал, а скандалы — это нарушение порядка. Понимать, что пять лет — это не срок, а просто время, которое нужно перетерпеть, чтобы потом, когда-нибудь, когда звезды сойдутся, когда дети вырастут, когда жена перестанет подозревать, когда он наберется смелости, — всё наконец стало правильно. Бьянка понимала так хорошо, что забыла, как это — не понимать. Как это — требовать. Как это — говорить: «Нет, ты будешь со мной сегодня, потому что я хочу, потому что я имею право, потому что я устала ждать».

— Утром тебя ждет сюрприз, — сказал Нэйт.

Его голос стал мягче, почти нежным. Она знала этот тон — он означал, что он чувствует вину. Или хочет, чтобы она думала, что чувствует. Вина была его валютой — он платил ею за каждый пропущенный звонок, за каждую невыполненную встречу, за каждую ночь, которую она провела одна. Сюрприз. Что это могло быть? Цветы? Он дарил цветы раз в месяц — всегда красные розы, всегда в одно и то же время, и флорист знал её по имени, и они здоровались, когда встречались в супермаркете, и она улыбалась, потому что надо было быть вежливой. Украшение? У неё была шкатулка с украшениями от Нэйта — серьги, кольца, подвески, — и она не носила их, потому что они напоминали ей, что она — тайна, которую нужно прятать, как эти украшения в шкатулке. Билеты куда-нибудь, куда они не поедут, потому что в последний момент что-то случится — жена заболеет, или дочь заболеет, или у него заболеет голова, или просто не заболеет ничего, но он не приедет, потому что всегда есть причина, и причина всегда важнее, чем она.

Девушка научилась не верить сюрпризам.

— Что за сюрприз? — спросила Бьянка, и в голосе её прозвучало то, что она пыталась скрыть — надежда.

— Не скажу. Увидишь.

Он улыбнулся. Она слышала это — легкое, едва уловимое изменение дыхания, тот особенный выдох, который означал, что губы его растянулись в улыбке, может быть, той самой, которую она любила, той, которая делала его похожим на мальчика, а не на взрослого мужчину с совещаниями и контрактами. И она улыбнулась в ответ, хотя он не мог видеть. Потому что улыбка была такой же привычкой, как заправлять волосы за уши или ждать звонка. Потому что если бы она не улыбнулась, ей пришлось бы заплакать. А плакать она не умела. Разучилась. С того самого дня, когда стояла у могилы отца и сжимала в кулаке землю, которая не хотела разжиматься.

Нэйт начал рассказывать о совещании.

Что-то о контрактах, о цифрах, которые не сходились, о клиенте из Атланты, который вел себя так, будто весь мир ему должен, о том, как один из партнеров — Бьянка забыла его имя, кажется, Брайс или Брайн, она путала их, потому что Нэйт говорил о них так часто, что они становились персонажами мыльной оперы, которую она смотрела, но не запоминала, — пытался продавить невыгодные условия, а он, Нэйт, как всегда, оказался умнее и хитрее, и теперь всё идет по плану, и сделка будет закрыта в понедельник, и все будут довольны, особенно он, потому что он любил выигрывать.

Бьянка слушала. Или делала вид, что слушает.

Она кивала в пустоту, говорила «угу» в нужных местах, задавала вопросы, которые показывали, что она внимательна: «А что он ответил?», «И что ты решил?», «А как отреагировали остальные?». Она была хорошей слушательницей. Она научилась этому, когда отец начал пить и ей приходилось выслушивать его бессвязные исповеди — о том, как он всех подвел, как он ни на что не годен, как она заслуживает лучшего отца, — кивая и улыбаясь, чтобы он не чувствовал себя одиноким, чтобы он не пил ещё больше, чтобы он вообще не умер прямо сейчас, пока она смотрит на него и не знает, что сказать. Потом девушка научилась этому с Нэйтом — слушать про совещания и контракты, про людей, которых она никогда не увидит, про жизнь, в которой у неё не было места. Потом это стало её жизнью — слушать, кивать, улыбаться, ждать.

Но сегодня что-то было не так.

Может быть, виной был тот самый третий коктейль, который Бьянка выпила слишком быстро, или тот, который вылила в бассейн, или просто усталость, которая накопилась за пять лет и вдруг решила выйти наружу. Её взгляд блуждал по залу, по танцполу, где тела двигались в такт музык, по бассейну, который светился снизу голубым, как бассейн в отеле, где она останавливалась с отцом в то последнее лето, когда он ещё не пил, по людям, которые смеялись и танцевали и не знали, что где-то есть девушка, которая смотрит на них и завидует их способности просто быть здесь, сейчас, не думая о том, что будет через час, через год, через пять лет.

И вдруг её взгляд остановился.

Угол террасы.

Там, в дальнем конце, за столиком с высокими стульями из черного металла и деревянными сиденьями, на которых кто-то выцарапал ножом чье-то имя — может быть, любовника, может быть, ненавистника, какая разница, — сидели трое парней. Они не танцевали, не пили слишком много — по крайней мере, не выглядели пьяными в той степени, когда люди начинают падать. Они просто сидели, расслабленно откинувшись на спинки, с бокалами в руках — виски, судя по цвету, дорогой, не тот, который наливают в пластиковые стаканчики на вечеринках, — и смотрели. Не на танцпол, не на бассейн, не на девушек, которые проходили мимо в коротких платьях и туфлях на каблуках. На неё. На Бьянку.

Взгляды были тяжелыми. Не просто любопытными — теми, которые проходят сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь все те слои, которыми она укутывала себя годами. В них было желание. Не то романтическое, из фильмов, где герой смотрит на героиню через весь зал, и музыка играет, и все понимают, что сейчас случится любовь, и она будет длиться вечно, потому что в фильмах вечность умещается в полтора часа. Другое. Грубое. Плотоядное. Как на аукционе, когда оценивают товар, прикидывают цену, решают, стоит ли делать ставку, и ты знаешь, что тебя оценивают, и ты хочешь провалиться сквозь землю, но зачем-то выпрямляешь спину, чтобы показать товар лицом.

Бьянка отвела взгляд.

Посмотрела на бассейн, на воду. Потом на бармена, который протирал стойку и делал вид, что не замечает ничего, хотя наверняка замечал всё, потому что такие, как он, замечают всё, и это их работа — замечать, чтобы вовремя налить, вовремя убрать, вовремя вызвать такси, если кто-то перебрал. Потом на свои руки, которые сжимали телефон.

Но через секунду — или через две, или через три, Бьянка не считала, потому что считать было бы признанием того, что ей не всё равно, — её глаза снова вернулись к ним. Не потому, что она хотела смотреть. А потому, что они смотрели на неё. А когда на тебя смотрят так, ты чувствуешь это кожей. Ты чувствуешь, как взгляд скользит по твоей шее, по ключицам, по тому месту, где платье облегает бедра, по губам, которые она только что трогала пальцем, и ты хочешь спрятаться, но не можешь, потому что если спрячешься, они подумают, что ты испугалась, а ты не должна их бояться. Ты вообще не должна никого бояться. Ты поклялась.

Это чувство было одновременно отталкивающим и... странным. Непривычным. Потому что Нэйт не смотрел на неё так уже давно. Может быть, никогда. Он смотрел на неё с нежностью, с заботой, с чувством вины, с той особенной теплотой, которая бывает у людей, которые знают, что вы вместе не потому, что вы выбрали друг друга, а потому, что один из вас слишком устал, чтобы уйти, а второй слишком боится, чтобы остаться — но не с этим. Не с тем голодом, который был в глазах этих троих. Не с тем, что заставляло её чувствовать себя не просто женщиной, а добычей.

— ...и тогда я сказал ему, что если он не пересмотрит условия, мы выходим из сделки. Ты представляешь его лицо?  Я думал, он сейчас упадет.

Голос Нэйта в трубке звучал всё так же ровно, уверенно, немного самодовольно — он рассказывал о своей победе, о том, как провел переговоры, как всех обыграл, как его уважают и боятся, и в этом голосе было что-то, что когда-то казалось ей силой, а теперь казалось просто громкостью. Он рассказывал, а Бьянка слышала слова, но не слушала. Она смотрела на парней в углу.

Один из них — тот, что сидел ближе к бассейну, с темными волосами, зачесанными назад, с широкими плечами, обтянутыми белой рубашкой, которая была расстегнута на две пуговицы, открывая шею с выступающим кадыком и тонкую золотую цепочку, — наклонился к соседу и что-то сказал. Она не слышала слов — музыка была слишком громкой, а расстояние слишком большим, — но видела, как тот кивнул в её сторону. Как губы его растянулись в усмешке — той самой, которая не предвещает ничего хорошего, но заставляет тебя смотреть, потому что ты хочешь знать, что будет дальше. Как второй парень — светловолосый, с короткой стрижкой, почти под ноль, с золотой цепочкой на шее, которая поблескивала каждый раз, когда он двигался, и с лицом, которое могло быть красивым, если бы не это выражение — наглое, уверенное, собственническое, — посмотрел на неё и присвистнул.

Негромко. Так, что Бьянка могла бы не услышать, если бы не смотрела на него. Но она смотрела. И услышала. Девушка почувствовала, как кровь прилила к щекам.

Она отвернулась. Снова.

— Бьянка? Ты слушаешь?

Голос Нэйта прорвался сквозь шум.

— Да. Конечно. Ты сказал, что он растерялся.

— Растерялся? — Нэйт засмеялся — коротко, довольный собой. — Он чуть стул не провалил. Эти ребята думают, что они умнее всех, а когда доходит до дела... ну, ты знаешь.

Мужчина продолжал говорить, а Бьянка вновь смотрела на парней. Не могла не смотреть. Как не можешь не смотреть на огонь, даже когда знаешь, что он может обжечь. Или на море, когда стоишь на берегу и чувствуешь, как волны тянут тебя за ноги, обещая унести, если сделаешь шаг.

Светловолосый с золотой цепочкой что-то сказал, и все трое засмеялись. Смех был громким, даже сквозь музыку слышным — нахальным, уверенным, тем смехом людей, которые чувствуют себя хозяевами положения. Которые знают, что их слова имеют вес, даже когда они просто обсуждают девушку, которая сидит в трех метрах от них и делает вид, что не слышит.

Бьянка почувствовала, как к щекам прилила кровь. Не от смущения — от злости. Или от чего-то, что было похоже на злость, но глубже. От унижения? От бессилия? От того, что она не могла встать и подойти к ним, чтобы спросить: «Что вы обо мне говорите?» Потому что если бы она подошла, это значило бы, что она слышала. А если бы она сказала, что слышала, это значило бы, что Бьянка признала, что их слова имеют значение. А она не хотела признавать. Девушка хотела быть выше. Она всегда хотела быть выше. Выше грязи, выше сплетен, выше взглядов, которые проходят сквозь одежду. Выше всего этого. Но иногда, когда ты пытаешься быть выше, ты оказываешься просто одна.

— ...и тогда я подумал, что нам нужно будет обсудить это в понедельник. Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты как думаешь?

Нэйт ждал ответа. Бяьнка слышала это в паузе, которая повисла в трубке — той особенной паузе, которая длится ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что от тебя что-то требуют. Он ждал, что девушка скажет что-то умное, что-то поддерживающее, что-то, что покажет, что она на его стороне. Бьянка открыла рот, чтобы сказать, но взгляд снова упал на парней.

Теперь говорил третий — тот, который сидел в тени, с краю. Она не видела его лица сначала, только силуэт: высокий, худой, с длинными руками, которые он положил на спинку стула, с расслабленной позой человека, который не нуждается в том, чтобы его видели, потому что он знает, что его и так заметят. Он наклонился вперед, и в свете  мелькнуло его лицо — молодое, острое, с глубоко посаженными глазами, которые блестели в полумраке. Парень сказал что-то, и двое других засмеялись громче. Светловолосый хлопнул его по плечу.

Бьянка отвела взгляд.

— Бьянка? — голос Нэйта стал чуть настойчивее. — Алло? Ты здесь?

— Да, — сказала та слишком быстро. — Да, я здесь. Прости, здесь громко. Ты сказал, в понедельник?

— Я сказал, что нам нужно обсудить условия. Но это не срочно. Главное, что завтра ты получишь свой сюрприз.

Он снова улыбнулся. Девушка слышала это. И снова улыбнулась в ответ, автоматически.

— Я буду ждать.

— Тогда до завтра, — ответил Нэйт. — Люблю тебя.

Он сказал это быстро, почти небрежно, как говорят «пока» или «удачи» или «не забудь закрыть дверь». Три слова, которые занимают секунду, но могут держать человека годами. Для Бьянки они всё еще имели вес. Или она заставляла себя думать, что они имеют вес. Потому что если бы они не имели веса, то на что были потрачены пять лет?

— И я тебя.

Трубка пикнула. Звонок закончился.

Бьянка убрала телефон в сумочку и после подняла глаза.

Парни в углу всё так же смотрели на неё. Но теперь — после того, как она убрала телефон, после того, как разговор закончился, после того, как Бьянка осталась одна с пустыми руками и пустым бокалом и пустотой внутри, которая была такой привычной, что она почти перестала её замечать, — теперь они смотрели с большей уверенностью.

Светловолосый с золотой цепочкой сказал что-то, и темноволосый, тот, что сидел ближе к бассейну, громко рассмеялся. Смех был резким, неприятным — таким смеются люди, которые хотят, чтобы их услышали. Или которые не заботятся о том, слышат их или нет. Которым всё равно, потому что они — те, кто смеется, а не те, над кем смеются.

Бьянка хотела встать. Хотела уйти. Ноги уже напряглись, готовые разогнуться, оттолкнуть стул, вынести её прочь из этого клуба. Но что-то остановило её.

Девушка не знала, что именно. Может быть, усталость. Может быть, та странная, почти болезненная потребность знать, что о тебе говорят, когда ты делаешь вид, что не слышишь — потребность, которая сидит в каждом человеке, как зубная боль, которая напоминает о себе, когда ты касаешься языка, и ты не можешь перестать касаться, потому что боль — это единственное, что убеждает тебя, что ты еще жив. Может быть, просто желание понять — что в ней такого, что привлекает эти взгляды? Почему они смотрят? Почему она не может заставить себя уйти?

Парни переглянулись. Темноволосый, тот, что был ближе всех, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и сказал что-то, отчего двое других засмеялись снова. На этот раз смех был громче. И Бьянка услышала.

Не все слова. Но достаточно, чтобы понять.

— ...целый вечер просидела в телефоне, наконец-то дождалась звонка. Я думал, она там в экран влюбилась.

— Или в того, кто на том конце, — добавил темноволосый, и его голос был ниже, тягучее, с нотками ленивой насмешки, как у человека, который не торопится, потому что ему некуда спешить, и он может позволить себе растягивать слова.

— Спорим, — сказал светловолосый, поворачиваясь к друзьям и жестикулируя бокалом, от которого в воздухе оставался едва заметный след виски, — спорим, что у неё просто не хватало денег заплатить за коктейли? И она ждала, пока ей перезвонит любовник и перекинет бабки?

Темноволосый хмыкнул, покачивая головой.

— Слишком скучно, — ответил он. — Я ставлю на то, что она ждала разрешения. Знаешь, такие бывают — папины дочки. Или жены своих мужей. Сами шагу ступить не могут, пока им не скажут.

— Или пока не заплатят, — добавил светловолосый, и оба рассмеялись.

Бьянка сидела не двигаясь. Руки её лежали на коленях, сжатые в замок, пальцы переплетены так, что косточки побелели. Она не смотрела на них. Но слышала всё. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждый смешок.

— А может, это вообще не её деньги, — продолжал светловолосый, понижая голос, но не настолько, чтобы она не слышала, потому что он хотел, чтобы девушка слышала, это было ясно — он хотел, чтобы она знала, что её обсуждают, что она — тема разговора. — Может, она просто... ну, ты понимаешь. Работает. Звонок от клиента. Уточняет детали.

— Тогда она дорого стоит, — произнес темноволосый, окидывая её взглядом, который она чувствовала даже не глядя — он скользил по её шее, по ключицам, по бедрам, по губам, которые она только что трогала пальцем. — С таким телом можно и побольше просить.

Они засмеялись.

Третий, тот, что в тени, молчал.

Бьянка видела только его силуэт — длинные руки, расслабленная поза, лицо, скрытое полумраком, — но она чувствовала, что он смотрит на неё так же пристально, как и остальные. Может быть, даже пристальнее. Потому что его взгляд не был похож на взгляды его друзей — он не скользил, не ощупывал, не раздевал. Он просто был. Тяжелый. Спокойный. Немигающий. Как у человека, который не торопится с выводами, потому что выводы — это для тех, кто боится не успеть.

— А может, она просто ждала, когда ей скажут, что можно идти домой, — сказал он наконец.

Голос его был тише, чем у остальных, но Бьянка услышала его отчётливее всех. Потому что в этом голосе не было насмешки. Было что-то холодное.

Светловолосый обернулся к нему:

— О, а это идея. Дрессированная?

Он снова засмеялся, но третий не поддержал его. Он просто смотрел. Смотрел на Бьянку так, будто видел не платье, не волосы, не тело, которое обсуждали его друзья, а что-то другое.

Бьянка почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Не гнев. Не стыд. Что-то более сложное, более тяжёлое. Смесь унижения и странного, почти болезненного удовольствия от того, что её видят. Даже так. Даже этими словами. Даже этими взглядами. Потому что быть видимой — даже в такой форме — было лучше, чем быть невидимой. А она была невидимой так долго. Для отца, который видел только дно бутылки. Для матери, которая видела только стены своей тихой печали. Для Нэйта, который видел в ней только отражение того, кем он хотел себя чувствовать — нужным, важным, любимым. Для всех, кто проходил мимо и не замечал, что девушка с идеальной спиной и правильной улыбкой медленно исчезает, день за днем, час за часом.

Парни переглянулись.

Темноволосый наклонился вперед, опершись локтями на стол, и что-то сказал. Его голос был низким, почти шепотом, потому что он видел: девушка отвернулась, но это не значило, что она перестала слышать. Он знал таких. Они слышат всё. Даже когда делают вид, что нет. Особенно когда делают вид, что нет. Уши у них работают, как локаторы, даже когда глаза смотрят в другую сторону. Особенно тогда.

Бьянка не услышала слов. Она видела только, как его губы задвигались, как он кивнул в её сторону, как светловолосый — тот, с короткой стрижкой и наглым взглядом, усмехнулся и покачал головой, как третий — тот, что сидел в тени, с длинными руками и глубоко посаженными глазами, — наклонился ближе, и теперь его лицо на секунду вынырнуло из полумрака. Они смотрели на неё с таким пристальным вниманием, что Бьянке захотелось проверить, не расстегнута ли у неё молния на платье.

Потом парни заговорили тише.

Голоса стали едва различимыми — они сливались с музыкой, с шумом толпы, с плеском воды в бассейне, с монотонным гулом кондиционеров, которые гоняли воздух по залу. Бьянка видела, как двигались их губы, как жестикулировали руки, как светловолосый откинулся на спинку стула и рассмеялся, — но слов она уже не разбирала.

И слава богу.

Слава богу за это маленькое милосердие, за то, что даже в этом клубе, где всё было устроено так, чтобы ты чувствовал себя выставленным напоказ, как товар на витрине в универмаге на Рождество, где музыка била по ушам так, что начинала болеть голова, — была хотя бы возможность не слышать. Не слышать, как тебя обсуждают. Не слышать, как оценивают. Не слышать, как превращают в предмет спора, в цифру на доске, в вызов, который нужно принять. Не слышать, как решают, стоит ли тратить на тебя время, и если стоит — то сколько, и что именно хотят получить в конце.

Бьянка отвернулась окончательно. Повернулась к стойке спиной, так, что теперь она видела только бассейн.

— Еще один, — сказала девушка, кивнув на пустой бокал из-под мохито, который всё еще стоял на стойке.

Бармен посмотрел на неё. В его взгляде было что-то — не осуждение, не жалость, а скорее вопрос, который он не задал: «Ты уверена?» Восемь лет за стойкой научили его, что некоторые вопросы лучше не задавать. Потому что ответ может быть слишком длинным. Или слишком коротким. Или таким, после которого ты уже не сможешь просто наливать напитки и делать вид, что ничего не происходит. Он взял новый бокал — высокий, на тонкой ножке, такой же, как тот, из которого она пила мохито, но теперь в нём будет не мята и лайм, а что-то темное, густое, терпкое. Красное. Каберне, наверное, или мерло, она не разбиралась. Ей было всё равно. Вино было просто поводом остаться. Поводом не уходить. Поводом сидеть здесь, с прямой спиной, с пустыми руками, с телефоном, который молчал на дне сумочки, и смотреть на воду.

Бьянка взяла бокал. Пальцы обхватили ножку — длинные, тонкие пальцы, которые когда-то играли на пианино в музыкальной школе, куда её отдала мать, чтобы она не слышала, как отец падает в гараже, а теперь только крутили бокалы и набирали сообщения, которые не отправляли. Она крутила вино в бокале. Медленно. Так, что темно-красная жидкость поднималась по стенкам, обнажая прозрачное стекло, на котором оставались отпечатки её пальцев. Винные ножки, как их называют те, кто разбирается в вине. Бьянка не разбиралась. Она просто смотрела, как жидкость течет по стеклу, и думала о том, как всё течет. Время. Жизнь. Пять лет, которые она потратила на человека, который даже не ответил на сообщение вовремя. Который позвонил, когда она уже перестала ждать, сказал, что любит, пообещал сюрприз, и она снова поверила. Потому что верить было привычкой. Потому что не верить было страшно. Потому что если перестать верить, то на что тогда тратить следующие пять лет?

Вино было терпким. Девушка сделала глоток, и язык защипало, а во рту остался вкус — темный, густой.

В углу темноволосый откинулся на спинку стула.

Его звали Барри. Полное имя — Баррингтон Джеймс Уэллс III, но это знали только его мать и та женщина из налоговой, которая приходила к нему домой два года назад смотреть документы. Мать жила во Флориде, в трейлерном парке, и думала, что её сын — крупный менеджер по продажам в международной компании. Это было правдой ровно настолько, насколько правдой было то, что компания называлась «Юго-Восточная Торговая Группа», а её офис находился в гараже, который Барри арендовал у китайца по имени Боб.

Бизнес был простым. Запчасти. В основном — японские. Иногда — немецкие. Иногда — совсем другие вещи, которые перевозились в коробках из-под запчастей и о которых мать не должна была знать никогда. Барри не считал себя преступником. Он считал себя человеком, который нашел нишу. Ниша пахла машинным маслом, потом и страхом, но страх был не его, а тех, кто приезжал за товаром в грязных фургонах и платил наличными, не глядя.

Сейчас, откинувшись на стуле, он смотрел на девушку у стойки и чувствовал себя королем. Не настоящим королем — таким, который правит страной, а тем, который правит вечеринкой. В его мире это было одно и то же. В его мире власть измерялась тем, сколько людей смотрят на тебя, когда ты входишь, и тем, сколько женщин улыбаются тебе, когда ты подходишь. Эта девушка не улыбалась. И это задевало его сильнее, чем он хотел признать.

Парень понизил голос. Не потому, что боялся, что она услышит — музыка была слишком громкой, а она слишком далеко, — а потому, что это придавало словам вес. В тишине слова становятся тяжелее. Барри знал это. Он использовал этот прием на переговорах, когда нужно было, чтобы клиент слушал.

— Слушай, — сказал он, глядя на светловолосого.

Глаза у Барри были маленькими, глубоко посаженными, с нависшими веками, которые делали их похожими на две щели в бетонной стене. В них не было блеска. Совсем. Даже когда Барри смеялся, глаза оставались мёртвыми. Иногда, глядя в зеркало в своей квартире — однокомнатной, с видом на парковку, — Барри думал, что, возможно, они такими и были всегда. Даже в детстве. Даже на той фотографии, где ему пять лет и он сидит на коленях у отца перед капотом «Шевроле», у него уже были эти глаза. Глаза человека, который знает, что подарки не приносят счастья, а люди уходят.

Светловолосого звали Рэйф.

Рэйфу было двадцать четыре. Это было его официальным возрастом, тем, который стоял в правах и в арендном договоре. Но если бы вы спросили у женщин, которые платили ему за компанию, сколько ему лет, они бы назвали разные цифры. Кто-то сказал бы двадцать — потому что в нем была та мальчишеская небрежность, которая делает парней похожими на подростков. Кто-то сказал бы тридцать — потому что в его взгляде было что-то такое, что бывает только у мужчин, которые уже видели, как рушатся обещания, и научились не давать своих.

Когда он не улыбался, парень был просто красивым мальчиком с жесткими глазами. Но когда он улыбался — а он улыбался часто, потому что улыбка была его инструментом, его работой, его пропуском ко многим девушкам, — он становился старше. В улыбке проступало что-то хищное, что-то такое, что заставляло многих женщин на секунду замереть, а потом улыбнуться в ответ, потому что инстинкт подсказывал: с этим лучше дружить.

Сейчас он не улыбался. Сейчас он допивал коньяк, держа бокал на растопыренных пальцах.

Сейчас Рэйф смотрел на девушку у стойки.

Смотрел так, как умел смотреть только он, — с той особенной, наглой уверенностью, которая была его визитной карточкой, выбитой на серебряной пластинке и пришитой к его рубашке невидимыми нитками. В этом взгляде было обещание. Не то, которое произносят вслух, а то, которое передаётся на уровне того древнего, что живёт в основании черепа, в том самом месте, где спинной мозг встречается с головным, и не подчиняется голосу разума. «Я вижу тебя, — говорил этот взгляд. — Я вижу тебя такой, какой ты хочешь, чтобы тебя видели. И я буду смотреть ровно столько, сколько ты позволишь».

Его настоящей работой были девушки. И женщины.

Рэйф был профессиональным гостем. Свадьбы, корпоративы, дни рождения, выпускные. Любое мероприятие, где были женщины с деньгами и временем, которое нужно было заполнить. Он не был эскортом в том смысле, который вкладывают в это слово в полицейских сводках. Он не спал с клиентками — по крайней мере, не за деньги. Спать было просто. Это была часть игры, той самой игры, которую он вёл с шестнадцати лет, когда понял, что его лицо — это ключ. Настоящим товаром было внимание. Иллюзия того, что в мире есть кто-то, кому не всё равно.

Богатые женщины — те, чьи мужья вечно в командировках, или те, у кого мужей вообще не было, только кредитные карты и пластические хирурги, которые делали их лица гладкими, как воск, — платили ему за то, чтобы он был рядом. Чтобы слушал. Чтобы смотрел на них так, как он смотрел сейчас на эту девушку. Будто в мире нет ничего важнее, чем то, что она скажет в следующую секунду.

Это была иллюзия. Рэйф знал это. Женщины, которые платили, тоже знали. Но иллюзия стоила денег, потому что настоящего внимания они не получали нигде. Ни от мужей, которые смотрели в телефоны. Ни от любовников, которые спешили в душ после секса. Ни от детей, которые выросли и уехали в колледжи, откуда звонили раз в месяц, чтобы попросить денег. Рэйф продавал иллюзию того, что их видят. И продавал хорошо. Достаточно хорошо, чтобы платить за эту квартиру на набережной с видом на океан, который он никогда не замечал, потому что всегда смотрел на отражение океана в стекле — там, где океан был не настоящим, а только картинкой, которую можно продать.

— Какой спор? — спросил парень, не оборачиваясь.

Он знал, что будет спор. С Барри всегда был спор. Барри не умел просто сидеть и пить. Ему нужно было делать ставки, проверять, испытывать. Это был тот же инстинкт, который заставлял его торговаться за каждую коробку запчастей, даже когда цена уже была смешной. Ему нужно было чувствовать, что он выигрывает.

Рэйф знал, что Барри проиграет. Не потому, что девушка была неприступной — Рэйф видел женщин и похлеще, — а потому, что Барри всегда проигрывал в спорах, которые сам же и затевал. Это было частью их дружбы. Барри платил, Рэйф выигрывал. Рэйф улыбался, Барри чувствовал себя щедрым. Сделка.

Но сейчас, когда Рэйф смотрел на девушку у стойки, он чувствовал что-то странное. Что-то, что не укладывалось в схему. Обычно, перед тем как подойти, он уже знал, как всё будет. Он видел женщину, и в его голове автоматически выстраивалась карта: с чего начать, какой тон выбрать, когда улыбнуться, когда сделать паузу.

Но эта девушка не вписывалась в карту. Она сидела с прямой, неестественно прямой спиной — такой прямой, что, казалось, у неё не было изгибов, только углы. Спина была прямой, как позвоночник у повешенного. Рэйф видел повешенных. Не вживую — в интернете, в новостях, в тех чёрных квадратах видео, которые открываются случайно и остаются в голове навсегда. У них была та же прямая линия, то же напряжение, которое уже не могло расслабиться, потому что мышцы работали даже после того, как всё кончилось.

Она крутила в руках бокал. Без него девушка бы просто растворилась в воздухе, как дым, как те самые винные ножки, которые текут по стеклу и исчезают, не оставляя следа. Её пальцы обхватывали ножку бокала — длинные, тонкие пальцы, с аккуратным маникюром, покрытым прозрачным лаком, который поблескивал в синем свете бассейна.

Девушка не смотрела на них. Или делала вид, что не смотрела.

— Вот эта, — сказал Барри, кивнув в сторону стойки. — Недотрога. Я ставлю сто баксов, что ты не сможешь её разговорить. По-настоящему. Не просто подойти и сказать пару фраз, а чтобы она улыбнулась. Или хотя бы посмотрела на тебя дольше пяти секунд без этого своего выражения.

— Какого выражения? — Рэйф прищурился.

Он знал, какого. Он видел это выражение ещё до того, как Барри начал говорить. Оно было написано на её лице крупными буквами, которые мог прочитать даже тот, кто не умеет читать лица. Но ему нужно было, чтобы Барри сказал это вслух.

— Как у королевы, которой подсунули тухлую рыбу, — ответил Барри.

Он обнажил в усмешке зубы. Верхний резец был чуть сколот — трещина от ореха, который он попытался расколоть зубами в семнадцать лет, когда денег не было даже на щипцы для орехов. Скол был старым, почерневшим, в нём застряла тёмная ниточка — то ли табак, то ли еда, то ли просто время, которое въедается в трещины и не вымывается.

— Она смотрит на всех так, будто мы все здесь — ошибка эволюции.

Барри хмыкнул, довольный собой. Он любил метафоры. Это было единственное, что осталось от школы, где учительница литературы, миссис Хендерсон, сказала ему, что у него «живой язык» и что он мог бы писать, если бы захотел. Он не захотел. Он пошёл в бизнес, где живые языки нужны не для писательства, а для того, чтобы убедить клиента, что подушки безопасности из утилизированных «Хонд» — это не опасный контрафакт, а «восстановленные оригинальные компоненты с гарантией».

Третий парень — тот, что сидел в тени зонта, — молчал.

Зонт был огромным, красным, с белыми буквами «BACARDÍ», которые в полумраке казались не буквами, а костями, выложенными в ряд. Он был раскрыт не для защиты от солнца — солнца не было уже пять часов, и луна уже висела над океаном, — а потому, что так полагалось. Так создавали атмосферу. Но тень, которую отбрасывал зонт, была слишком густой. Она не защищала от света — она его пожирала. И человек, который сидел в этой тени, казался не частью компании, а чем-то отдельным, наблюдательным, тем, кто смотрит на мир из темноты и видит то, что другие пропускают.

Его звали Топпер.

Марку было двадцать пять. Это было официально, но если бы вы спросили его, сколько ему лет, он бы, возможно, назвал другую цифру, потому что Марк был из тех людей, которые живут не по календарю, а по количеству глины, прошедшей через их пальцы. Глины было много. Тысячи килограммов. Он начал лепить в двенадцать лет, когда школьный учитель искусства, мистер Делюка, человек с бородой и татуировкой в виде дракона на предплечье, дал ему кусок глины и сказал: «Сделай что-нибудь». Марк сделал голову. Голова была не похожа ни на кого конкретного, но в ней было что-то такое, что заставило мистера Делюку долго смотреть, а потом сказать: «У тебя руки, парень. Не зарывай их в землю».

Он не зарыл. Топпер поступил в художественный колледж в Тампе, отучился два года, а потом бросил, потому что в колледже учили продавать, а не лепить. Продавать он умел — у его семьи были бензоколонки и прачечные, и если бы он захотел, он бы стоял за прилавком и считал деньги до конца своих дней. Но он хотел лепить. Лепить лица. Тела. Те изгибы, которые свет делает видимыми, а тень прячет.

Сейчас парень сидел в тени красного зонта, и его длинные руки — непропорционально длинные, с крупными суставами и пальцами, которые никогда не были чистыми, даже после того, как он мыл их с мылом, — лежали на столе. Он не пил. Перед ним стоял стакан с водой — обычной воды из-под крана, которую он попросил у официантки, потому что алкоголь делал его руки неуверенными, а неуверенные руки не могли лепить.

Он смотрел на девушку у стойки. Смотрел с тем особым, почти хирургическим вниманием, которое трудно было заметить, если не знать, куда смотреть. Он уже видел таких. Много раз. В разных клубах, в разных городах, в разное время. Девушек, которые сидят одни, смотрят в телефон, крутят бокалы и ждут. Чего-то. Кого-то. Сами не зная. Или зная, но боясь признаться.

Топпер знал этот тип. Он называл их «каменные девушки». У них были лица, вырезанные из гранита, но под гранитом всегда билась жилка. И если найти ее, если провести по ней пальцем, гранит трескается. Топпер не искал эту жилку. Он только смотрел. Смотреть было безопасно. Смотреть было его работой — настоящей работой, той, за которую никто не платил, но которая была важнее всех бензоколонок и прачечных, потому что, когда он смотрел, он видел форму. Форму, которую можно вылепить. Форму, которая была скрыта под кожей, под одеждой, под тем выражением лица, которое она показывала миру.

В этой девушке была форма. Топпер видел её сразу. В том, как она держала спину, в том, как её плечи были слегка развёрнуты, в том, как её пальцы обхватывали бокал — не сжимали, а именно обхватывали, как будто она держала что-то живое, что могло выскользнуть. В ней была та особая геометрия, которая бывает у людей, привыкших быть одними. Не одинокими — одними. Есть разница, и Топпер знал эту разницу. Одиночество — это когда рядом никого нет. А быть одним — это когда ты научился обходиться без тех, кто рядом.

— А может, она просто ждёт, — произнес парень. — И не нуждается в том, чтобы её развлекали.

— Все нуждаются, — отмахнулся Рэйф.

Он сказал это слишком быстро, и Марк заметил. Рэйф всегда говорил быстро, когда чувствовал, что его уверенность подтачивают. Это был его механизм защиты — скорость. Когда ты говоришь быстро, у собеседника нет времени подумать, нет времени найти трещину в твоих словах. Рэйф говорил быстро на переговорах с клиентками, которые начинали сомневаться, стоят ли пятьсот долларов за вечер его улыбки. Он говорил быстро, когда Барри спрашивал, почему он опоздал. Он говорил быстро, когда кто-то подходил слишком близко к той черте, за которой начиналась правда.

— Просто некоторые делают вид, что нет. Это игра.

— А ты любишь игры, — заметил Топпер.

В его голосе не было вопроса. Это было утверждение.

— Люблю, — Рэйф усмехнулся.

Он взял свой бокал с остатками коньяка и поднялся. Стул скрипнул, освобождённый от его веса.

— Особенно те, где нужно проявить терпение, — продолжил Рэйф.

Он поправил рубашку. Ту самую. Полотняную, белоснежную, расстёгнутую на три пуговицы — ровно на три, не на две и не на четыре, потому что две — это слишком чопорно для клуба, а четыре — уже вульгарно для его татуировки. Полы рубашки болтались по бокам, открывая загорелый, гладкий, как у новорожденного, торс. На груди, у ключицы, была татуировка — маленькая чёрная звезда, не больше ногтя на мизинце. Он поставил её себе в восемнадцать, когда ушёл из дома. Звезда означала, что он никому ничего не должен. Что он сам выбирает свой путь. Что он — путеводная звезда для самого себя. Или, может быть, она ничего не означала. Может быть, он просто хотел татуировку, а звезда была единственным, что он мог себе позволить в той грязной тату-студии на окраине Орландо, где пахло спиртом и чужим потом, а мастер, мужчина с лицом, изъеденным оспой, спросил: «Ну что, красавчик, что наколем?»

Рэйф двинулся к стойке.

Не спеша. Уверенно. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Ритм, который он выработал за годы работы на мероприятиях, где нужно было пересекать залы, полные людей, которые смотрят.

Его кроссовки «Gucci» — белые, с золотыми полосками и красной подошвой, которая была запачкана в трёх местах, потому что он наступил в лужу, выходя из такси, — бесшумно ступали по кафельному полу. Кафель был мелкий, квадратный, цвета слоновой кости, с затёртыми швами, в которые въелась грязь. Барри как-то сказал, что этот кафель клали в восьмидесятых, когда клуб назывался по-другому — «Тики-Бар» или что-то в этом роде. Рэйф не знал, правда это или нет, но он верил. В этом клубе было что-то от восьмидесятых — та особая дешевизна, которая пытается выглядеть дорогой, как женщина в поддельных бриллиантах.

Поверх кафеля была вода. Тонкий слой — может быть, миллиметр, может быть, два, — который оставляли босоногие официанты, пробегая от бассейна к столикам с подносами, полными бокалов. Рэйф чувствовал, как она просачивается сквозь подошву, как влага добирается до носков, как ткань начинает прилипать к коже. Он не сбавлял шага. Это была часть игры. Не обращать внимания на мелкие неудобства. Идти, как будто ты ступаешь по облакам.

Барри проводил его взглядом.

Он усмехнулся и повернулся к Топперу. Барри достал из кармана пачку «Marlboro Red» — мятую, с выцветшей этикеткой, на которой индеец в головном уборе был уже почти не виден, стёрт пальцами и трением о ткань. Он выбил одну сигарету, но закуривать не стал. Просто покрутил в пальцах.

— Сколько он продержится? — спросил Барри. — Я ставлю пять минут. Потом она его пошлёт, и он вернётся с таким лицом... — он поискал слово, нашёл, — с таким лицом, будто у него украли кошелёк. Будет искать, куда бы спрятать свою улыбку.

— Десять, — сказал Топпер.

Он не отрывал глаз от девушки. Его глаза были прикованы к ней, к её спине, к её руке, которая крутила бокал, к её волосам, которые падали на плечи тяжёлыми волнами. Топп видел то, чего не видели другие. Он видел, как её плечи чуть-чуть — на миллиметр, на долю миллиметра — опустились, когда Рэйф встал. Это было движение облегчения. Или, может быть, усталости. Или, может быть, того, что бывает, когда ты ждёшь, что кто-то подойдёт, и этот кто-то наконец подходит, и ты понимаешь, что ждала не его, но ждала, и это ожидание было хуже, чем сам подход.

— Она не из тех, кто посылает, — сказал Топпер. — Она из тех, кто просто не замечает. Это хуже. Это как... — он запнулся, подбирая слово.

В голове вертелись слова: «стена», «пустота», «невидимость», — но ни одно не подходило. Он вспомнил свою студию, ту, в которой работал. Она была в подвале дома его родителей, с низким потолком и голыми бетонными стенами, на которых никогда не было окон. Там не было света, кроме лампы на штативе, которую он включал, когда работал. В той студии было тихо. Иногда Топпер сидел там часами, смотрел на глину, которая ждала, когда он начнёт, и чувствовал, что он — привидение. Привидение, которое приходит в пустую комнату и пытается создать что-то из ничего.

— Это как быть привидением, — сказал парень наконец. — Ты стоишь перед ней, говоришь, улыбаешься, а она смотрит сквозь тебя. Не потому, что ты ей не нравишься. А потому, что для неё ты просто часть декораций. Как этот стул. Как этот зонт. Как я.

Он произнёс последние слова с таким спокойствием, что Барри на секунду стало не по себе.

Парень хмыкнул, но спорить не стал. Он сунул сигарету за ухо и повернулся, чтобы смотреть.

Ему тоже стало интересно. Интересно было посмотреть, как Рэйф, обученный всем правилам игры, который умел разговорить даже самую молчаливую женщину, который знал, когда нужно сказать, а когда промолчать, когда улыбнуться, а когда сделать серьёзное лицо, — столкнётся с чем-то, что правил не признаёт. С чем-то, что не играет в игры. С чем-то, что просто сидит и ждёт.

Барри не знал, чего именно ждёт эта девушка. Но он знал, что это не Рэйф. И, может быть, впервые за долгое время ему было интересно не то, выиграет его друг или проиграет, а то, что произойдёт, когда надежда, которую Рэйф несёт в своей улыбке, разобьётся о гранит её лица. Будет ли трещина на граните? Или трещина будет на улыбке?

Он взял свой бокал — тот, из которого пил, тяжёлый, с остатками виски на дне, где лед уже растаял, превратившись в прозрачную воду, которая смешалась с янтарной жидкостью и сделала её плоской, безвкусной, — и поднёс к губам. Виски уже выдохся, стал водянистым, с привкусом перестоявшего льда, но Барри сделал глоток.

Путь был недлинным — шагов двадцать, может быть, двадцать два, если идти не по прямой, а чуть огибая бассейн. Но Рэйфу показалось, что он шел целую вечность.

Он сделал это не с той стороны, где сидела Бьянка, а чуть сбоку, со стороны свободного барного стула. Стул был пуст, на нем никто не сидел уже, наверное, часа два — об этом говорило идеально ровное пятно света, которое падало на виниловое сиденье, не заслоненное ничьей тенью. Рэйф не стал садиться. Он встал так, чтобы она могла видеть его в поле зрения, но не была вынуждена поворачиваться. Хороший прием. Неагрессивный. Не требующий ответа.

Парень знал, что прямой лобовой подход работает только тогда, когда ты уверен, что тебя ждут. А эта девушка — он видел это сразу, по тому, как ее плечи были чуть развернуты от зала, как ее левая рука лежала на стойке, а правая крутила бокал, создавая между собой и миром невидимый, но осязаемый барьер, — не ждала никого. Или ждала, но не его. Не такого, как он.

Это знание пришло не как мысль — как физическое ощущение. Рэйф почувствовал этот холод кончиками пальцев, той их частью, которая отвечает за касание, за то, чтобы различать тепло и холод, жизнь и смерть. Ему вдруг захотелось повернуться и уйти. Не потому, что он испугался — он никогда не пугался женщин, это было невозможно, как испугаться собственного отражения, — а потому, что что-то в ней говорило ему: "Не надо. Оставь. Ты здесь лишний".

Но Рэйф не ушел. Сто баксов, которые он выиграет, не имели значения. Барри и так должен ему двести за прошлую неделю. Дело было не в деньгах. Дело было в том, что он, Рэйф, никогда не отступал. Никогда. Даже когда надо было. Даже когда отступление было единственным разумным решением. Это было его проклятием и его силой одновременно — это неумение сдаваться, которое в восемнадцать лет казалось храбростью, в двадцать — характером, а в двадцать четыре начинало походить на глупость. Но он не умел иначе.

Парень поставил свой бокал на стойку.

Бьянка не подняла глаз. Она смотрела в свой бокал.

Рэйф смотрел на ее пальцы. Длинные, тонкие, с аккуратным маникюром. Ноготь большого пальца правой руки был сломан. Не от недавнего удара — край был уже сточен, выровнен, словно она прошлась по нему пилочкой, но не смогла убрать неровность до конца. Это была маленькая, почти незаметная деталь, которая выбивалась из образа «королевы с тухлой рыбой». Она зацепила взгляд Рэйфа, и он почему-то не мог оторваться. Он подумал о том, что, возможно, раньше она играла на пианино. Или на гитаре. Или просто работала руками — таскала коробки, вынимала книги, резала овощи. Что-то, что ломает ногти. Что-то, что делает руки не просто красивыми, а живыми.

— Хороший выбор, — произнес Рэйф.

Голос его был ровным, спокойным, без той наглой уверенности, которая была в нем, когда он говорил с друзьями. Парень специально понизил его на полтона, сделал чуть глубже, чуть медленнее. Это был его «рабочий» голос. Голос для клиенток, которые платили ему за то, чтобы чувствовать себя особенными.

Рэйф менял маски так легко, что иногда сам забывал, какое у него настоящее лицо. Или, может быть, он давно уже не знал, какое оно — настоящее.

Бьянка не ответила.

Она продолжала крутить бокал.

Рэйф смотрел на эти пальцы, на вино, которое поднималось по стенкам, обнажая прозрачное стекло, и опускалось, оставляя красные следы. Винные ножки. Он вспомнил это слово. Какая-то женщина на каком-то мероприятии объясняла ему, что это значит — качество вина, выдержка, что-то еще. Он тогда кивал, улыбался, делал вид, что ему интересно, а на самом деле считал минуты до того момента, когда можно будет уйти. Сейчас он смотрел на эти следы и думал о том, что они похожи на морщины. На те морщины, которые время оставляет на лице, когда ты слишком долго ждешь. Или слишком долго не ждешь ничего.

Парень видел ее профиль. Ровный нос с легкой горбинкой, которая появлялась только при определенном освещении — когда свет падал слева, оставляя правую сторону в тени. Сейчас свет падал именно так. Синий свет бассейна подсвечивал левую сторону ее лица, делая кожу почти прозрачной, и Рэйф видел тонкую голубоватую ниточку вены у виска — там, где кожа тоньше всего. Он подумал о том, что, наверное, если бы он протянул руку и провел пальцем по этой вене, он бы почувствовал ее пульс. Или, может быть, не почувствовал. Может быть, у нее не было пульса.

Губы у нее были чуть припухшие, как у человека, который только что перестал говорить. Или который давно ни с кем не говорил по-настоящему — не теми словами, которые имеют вес, а теми, которые просто заполняют пустоту. Нижняя губа была чуть полнее верхней, и на ней, в самом уголке, блестела капелька вина.

Ее бровь была чуть приподнята. Левая. Не правая — именно левая. Это была та самая бровь, которая поднималась, когда она смотрела на мир, и этот жест был не вопросительным — он был утвердительным. «Я здесь, — говорил этот жест. — Я вижу вас всех. Но это не значит, что я с вами». Рэйф видел такие брови раньше. У женщин, которые перестали ждать. У женщин, которые поняли, что мужчины — это не принцы, не спасатели, не даже те, кто может просто посидеть рядом и помолчать. У женщин, которые смирились. Смирение — это не капитуляция, понял он вдруг. Смирение — это когда ты перестаешь надеяться, что кто-то придет и изменит что-то. И это было страшнее любой злости.

Он видел всё это — профиль, бровь, капельку вина, вену у виска, сломанный ноготь, — и понимал, что его друг Барри был прав. Эта девушка была не просто недотрогой. Она была крепостью.

— Каберне? — спросил Рэйф, кивнув на ее бокал.

Голос его был все так же ровен, но в нем появилось что-то новое — легкая хрипотца, которая возникла не от коньяка, а от того, что горло сжалось. Он не знал, почему это произошло. Может быть, потому, что она не ответила. Может быть, потому, что она даже не повернула голову. Может быть, потому, что он вдруг понял, что его голос, его улыбка, его маски — всё это здесь не работает.

— Или мерло? — продолжил Рэйф, делая шаг, который не был шагом, а скорее наклоном корпуса, попыткой оказаться чуть ближе, чуть в ее поле зрения. — Я всегда путаю. Но знаю, что красное — это выбор тех, кто не боится вкуса. Те, кто пьет белое, любят, чтобы было легко. А те, кто пьет красное, готовы к тому, что будет сложно.

Он знал, что это была глупость. Сравнение красного и белого вина было из тех банальностей, которые говорят, когда нечего сказать, когда все умные фразы закончились, а молчать нельзя. Но это срабатывало. Всегда срабатывало. Потому что женщинам нравится, когда их выбор — даже выбор вина — становится заявлением об их характере. Это было первое правило, которое он выучил в своей работе: сделай женщину интересной для самой себя, и она будет благодарна тебе вечность.

Но сейчас это не сработало. Или сработало, но не так, как он ожидал.

Бьянка подняла глаза.

Рэйф увидел их впервые так близко. Серо-голубые. Цвета океана в пасмурный день, когда небо сливается с водой и не понять, где кончается одно и начинается другое. Но сейчас это был не пасмурный день. Это был шторм.

В ее глазах не было того ледяного спокойствия, которое он ожидал увидеть. Лед — это защита. Лед — это когда ты ставишь стену, потому что боишься. В ее глазах не было льда. В них была усталость.

И еще что-то. Что-то, что он не смог назвать. Что-то, что заставило его на секунду забыть, зачем он подошел. Забыть про спор. Про сто баксов. Про то, как он будет усмехаться, возвращаясь к столику. Про то, что Барри смотрит на него сейчас и считает секунды. Про то, что Топпер, наверное, уже знает, чем всё кончится.

Она посмотрела на него.

Пять секунд. Может, шесть. Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что перед тобой — очередной парень, очередной взгляд, очередная попытка продать тебе то, что ты не покупаешь. Рэйф видел, как работает ее взгляд. Сначала он был сфокусирован — на его лице, на его глазах, на его губах, которые чуть приоткрылись, когда он понял, что она смотрит. Потом взгляд изменился. Не стал холодным — он просто ушел.

— Я не выбирала, — произнесла девушка.

Голос у нее был низкий, чуть хриплый, как у курящих девушек, но она не курила.

— Бармен выбрал, — закончила она.

И отвернулась.

Ее глаза вернулись к бокалу, ее пальцы снова начали крутить вино.

Рэйф смотрел на нее и чувствовал, как что-то внутри него — что-то, что он не знал, как назвать, — сжимается. Это не было поражением. Поражение он знал. Он проигрывал в спорах раньше, и это было неприятно, но терпимо. Это было чем-то другим. Это было ощущение, что он стоит перед зеркалом, в котором нет отражения. Что он есть, но его не видят. Что он говорит, но его не слышат.

Парень хотел сказать что-то еще. У него был арсенал. Были фразы, которые работали безотказно. Была улыбка, которая размягчала самые жесткие сердца. Была история — та самая, которую он рассказывал, когда нужно было показать, что он не просто красивый парень, а человек с прошлым, с ранами, с тем, что делает его настоящим. Он рассказывал эту историю трижды. Всем трем женщинам. И все три раза она срабатывала.

Но сейчас, глядя на ее профиль, на эту ровную линию скул, на этот сломанный ноготь, на эту капельку вина, которая все еще блестела в уголке губ, он вдруг понял, что любая его фраза будет звучать так же фальшиво, как голос Нэйта, который сказал ей «я люблю тебя» сорок минут назад.

Девушка не слушала. Она вообще не хотела слушать. И это было не игрой. Он знал игру. Он жил игрой. Он продавал игру. Это было не игрой. Это было настоящее, подлинное, почти священное нежелание иметь с ним дело. Настоящее безразличие, которое было страшнее любой ненависти, потому что ненависть — это чувство, а чувство можно использовать. Безразличие — это пустота. А с пустотой торговаться нельзя. С пустотой можно только смириться.

Рэйф усмехнулся. Не над ней — над собой. Над тем, что он думал, что это будет легко. Над тем, что он, как всегда, недооценил противника.

Он взял свой бокал с остатками коньяка. На дне плескалось совсем немного — может быть, глоток, может быть, половина. Парень сделал последний глоток. Коньяк обжег горло, оставив после себя тепло, которое разлилось по груди, но не согрело. Не согрело потому, что холод, который он чувствовал, был не снаружи. Он был внутри. Там, где он обычно прятал свои маски. Там, где, возможно, когда-то было настоящее лицо, но он забыл, как оно выглядит.

И тогда, повинуясь какому-то внезапному порыву, который он не стал бы анализировать, даже если бы умел это делать, он провел пальцем по ее спине.

Рэйф не знал, зачем это сделал. Это не было частью игры. В его арсенале не было такого приема — прикасаться к незнакомой женщине со спины, когда она тебя уже проигнорировала. Это было глупо. Это было рискованно. Это могло закончиться скандалом, вызовом охраны, тем, что его вышвырнут из клуба, а Барри будет ржать и говорить, что сто баксов того не стоили.

Но он сделал это.

Легко. Едва касаясь. Кончиком указательного пальца — того самого, который был в ссадинах после того, как он вчера помогал Топперу таскать мешки с глиной в студию. Палец был шершавым, с заусенцами, с той особой текстурой, которая бывает у рук, которые редко отдыхают. Он провел от шеи, где начинались волосы, и вниз, по позвоночнику, по той ложбинке, которую он чувствовал даже сквозь ткань платья. Платье было шелковым, темно-синим, с открытой спиной, и шелк был холодным на ощупь.

Парень провел до того места, где платье кончалось и начиналась кожа. Там, где позвоночник уходил в талию, где кожа была тоньше всего, где под ней были видны позвонки.

Прикосновение длилось не больше секунды.

Но в эту секунду произошло что-то, что Рэйф не мог объяснить. Он почувствовал, как девушка напряглась. Не просто напряглась — замерла. Ее плечи, которые были чуть опущены, поднялись на миллиметр, может быть, на два. Спина, которая была прямой, стала прямой до предела.

И парень почувствовал мурашки.

Маленькие, едва заметные, но он чувствовал их кончиком пальца. Они побежали по ее коже — там, где прошелся его палец. Он видел их. Или чувствовал. Или знал, что они там, потому что его собственные пальцы помнили, как это бывает, когда касаешься женщины, которая не ждала прикосновения. Которая забыла, что к ней можно прикасаться не для того, чтобы причинить боль. Которая научилась не чувствовать, потому что чувствовать было слишком больно.

Девушка не обернулась.

Не сказала ни слова. Не дышала — он видел, как замерли ее плечи, как замерла рука, которая крутила бокал. Бокал замер на полпути, вино перестало подниматься по стенкам, застыло в тот самый момент, когда должно было начать опускаться.

Она замерла на секунду. На две. На три.

Рэйф считал. Он не мог не считать. Три секунды. Четыре. Пять. Он чувствовал, как его палец — тот, которым он прикоснулся, — горит. Как будто он прикоснулся не к коже, а к чему-то горячему, к чему-то, что оставляет ожог, который не заживет.

На пятой секунде девушка выдохнула. И снова начала крутить бокал.

Как будто ничего не случилось. Как будто его пальца не было на ее спине. Как будто мурашек не было. Как будто этого выдоха не было. Как будто он вообще не существовал.

Рэйф отступил. ОН развернулся обратно.

В голове было пусто. Не то чтобы он не думал — мысли были, но они были какими-то обрывочными, неясными, как сон, который пытаешься вспомнить, но не можешь. Парень думал о ее глазах. О том, как она смотрела на него — пять секунд, может, шесть, — и в этом взгляде было что-то, чего он не ожидал. Не лед. Не презрение. А что-то другое. Что-то, что заставило его почувствовать себя не победителем, а человеком, который постучался в дверь и понял, что за дверью никого нет. Или есть, но дверь никогда не откроется.

Но Рэйф постучался. И дверь, может быть, чуть-чуть приоткрылась. Не для него. Для кого-то другого. Для того, кто придет после него. Или для нее самой. Он не знал. Он знал только, что его палец все еще горит — там, где он коснулся ее спины, там, где были мурашки, там, где кожа была тоньше всего. И это тепло не уходило.

Парень сел за столик. Он взял бутылку коньяка, стоящую на столе, налил себе не глядя. Коньяк плеснул мимо, залил скатерть, оставив на белой ткани темное пятно, которое начало расползаться, как кровь. Он не заметил.

— Ну? — спросил Барри.

Он вынул сигарету из-за уха — ту самую, «Marlboro Red», мятую, с осыпавшимся табаком — и положил ее на стол, рядом с пепельницей. В его голосе было любопытство, но не то, которое бывает, когда ждешь выигрыша. Какое-то другое. Более тихое.

— Что она сказала?

Рэйф посмотрел на свой бокал. Коньяк в нем был янтарным, тяжелым, с маслянистыми разводами на стенках. Он смотрел на эти разводы и думал о том, что они похожи на винные ножки. На те следы, которые оставляет вино на стекле. На те следы, которые оставляет время на лице. На те следы, которые оставил его палец на ее спине.

— Ничего, — ответил он.

Голос его был пустым. Не усталым, как у нее, а именно пустым.

Барри усмехнулся. Усмешка вышла кривой, не такой, как обычно, — в ней не было торжества победителя. Он полез в карман за бумажником, достал его — кожаный, коричневый, потертый на углах, — открыл.

— Я же говорил. Пять минут. Она даже не посмотрела на тебя, приятель. Давай сотку.

— Нет, — сказал Топп.

Он не смотрел на Барри. Он смотрел на Бьянку, которая все так же сидела у стойки, крутя бокал. Но теперь в ее позе было что-то другое. Что-то, чего не было раньше. Легкий наклон головы — чуть вправо, на градус, может быть, на два. И пальцы — они больше не крутили бокал. Они просто лежали на стойке, расслабленные, раскрытые. Пальцы, которые только что держали бокал, теперь лежали на холодном металле, и в этом жесте было что-то, что Марк видел только раз в жизни. У женщины, которая ждала звонка от сына, который ушел в армию и не звонил три месяца. Женщина сидела так же — с раскрытыми пальцами, с легким наклоном головы, и ждала. Не надеялась — ждала. Есть разница.

— Он не проиграл, — сказал Топпер. — Смотри.

Барри посмотрел. Рэйф посмотрел.

Бьянка поднесла бокал к губам. Сделала глоток. Не тот маленький, церемонный глоток, который делают люди, когда пьют вино, чтобы показать, что они умеют пить вино. А настоящий глоток — большой, жадный, как глоток воды после долгого пути. И — Рэйф готов был поклясться, что ему это не показалось, — на секунду закрыла глаза.

Не потому, что вино было терпким. Не потому, что она наслаждалась вкусом. А потому, что что-то внутри нее наконец-то сдвинулось с места. Что-то, что было заперто так долго, что она уже забыла, что оно существует. И теперь, когда оно сдвинулось, ей нужно было закрыть глаза, чтобы не видеть, как мир меняется. Или чтобы увидеть это изменение лучше.

Девушка открыла глаза. Посмотрела на бокал. Потом — медленно, очень медленно, как человек, который делает то, чего боялся делать годами, — повернула голову. Не в сторону Рэйфа — нет. В сторону того места, где он стоял минуту назад. Где его палец коснулся ее спины. Она смотрела на пустое место, на синий свет бассейна, на кафельный пол, покрытый липкой водой. И в ее взгляде было что-то, что заставило Рэйфа задержать дыхание.

Не надежда. Не приглашение. А вопрос. Самый первый вопрос, который задает человек, который проснулся после долгого сна: «А что было? А кто приходил? А почему я здесь?»

Она смотрела на пустое место ровно три секунды. Потом перевела взгляд на бармена. Сказала что-то. Бармен кивнул, налил ей еще вина — из той же бутылки, из той же темной, без этикетки, которую он достал из-под стойки.

Барри смотрел на это, и что-то в его груди — не сердце, нет, что-то другое, что жило ниже, в том месте, где скапливается желчь и старые обиды, — сжалось. Он не понимал, что происходит. Девушка должна была послать Рэйфа. Девушка должна была сказать что-то язвительное, или повернуться спиной, или позвать охранника. Она должна была сделать то, что делают все женщины, когда к ним подходят такие парни, как Рэйф, — улыбнуться, заиграть, дать надежду, а потом отшить, чтобы проверить, насколько он настойчив. Это была игра. Барри знал эту игру. Он играл в нее сам, когда был моложе.

Но эта девушка не играла. Она не послала Рэйфа. Она не улыбнулась. Она не сделала ничего из того, что должна была сделать. Она просто... остановилась. Замерла.

— Ты видел? — спросил Топп. — Ты видел, что она сделала, когда он ушел?

— Она заказала еще вина, — сказал Барри. — Это не победа. Это просто женщина, которая пьет вино.

— Она перестала крутить бокал, — сказал Топпер. — Она перестала. Понимаешь? Она крутила его с тех пор, как мы сели. Сорок семь минут. Я считал. А теперь она остановилась. И она смотрит на то место, где он стоял.

Барри посмотрел на Рэйфа. Кэмерон сидел, сцепив пальцы, и смотрел на стойку, и в его глазах было что-то, чего Барри никогда не видел. Не триумф. Не надежду. А что-то другое. Что-то, что было похоже на голод. Не тот голод, который бывает, когда ты хочешь есть. А тот, который бывает, когда ты видишь что-то, чего не можешь получить, и понимаешь, что готов отдать за это всё.

И тут Барри понял. Он понял то, что знал всегда, но никогда не формулировал вслух. Рэйф был наркоманом. Его наркотиком были женщины. Не секс — секс был просто способом, инструментом, финальным аккордом. Наркотиком было внимание. То самое внимание, которое он продавал, которое он покупал, которое он коллекционировал, как другие коллекционируют марки или монеты. Рэйф не мог пройти мимо женщины, которая не смотрит на него. Не мог.

И сейчас, глядя на девушку, которая перестала крутить бокал и смотрела на пустое место, Барри увидел в глазах Рэйфа то, что видел раньше только один раз. В гараже, когда клиент с племянником в больнице стоял перед ним и требовал не только денег, но и крови. В глазах клиента тогда был тот же голод. Тот же блеск. Та же готовность идти до конца.

— Я предлагаю новый спор, — произнес Рэйф.

— Какой?

Рэйф вновь взял бутылку коньяка. Он налил себе. Барри увидел, как его пальцы, сжимающие бокал, дрожат. Мелкая дрожь, как у человека, который слишком долго держал в руках что-то тяжелое.

— Месяц, — сказал Рэйф. — Я ставлю тысячу баксов, что за месяц я ее трахну.

Барри замер. Его рука, которая тянулась к сигарете, застыла на полпути. Сигарета лежала на столе, белая, с оранжевым фильтром.

Потом Барри рассмеялся.

Смех вырвался из него неожиданно, громко. Он смеялся, потому что это было смешно. Потому что Рэйф, который мог уложить в постель любую женщину за вечер, — только что проиграл сто долларов, потому что девушка даже не посмотрела на него. И теперь он предлагает тысячу за то, что уложит ее за месяц.

— Ты охренел? — сказал Барри, вытирая слезы, выступившие от смеха. — Ты только что подошел к ней, и она даже не заметила тебя. Ты для нее был как... как тот парень, который моет туалеты. Или как я. — Он усмехнулся собственной шутке. — А теперь ты говоришь о постели? О том, чтобы уложить ее в постель? Ты вообще видел ее лицо? Это не лицо женщины, которую укладывают в постель. Это лицо женщины, которая смотрит на мужчин как на ошибку природы. Как на то, что нужно терпеть, но не более.

— Ты думаешь, это смешно? — спросил Рэйф. — Ты думаешь, я не могу?

— Я думаю, что ты только что проиграл сто баксов, — сказал Барри, выпуская дым в потолок. — Я думаю, что эта девушка посмотрела на тебя как на пустое место. Как на мебель. Как на того парня, который... — он хотел снова сказать про туалеты, но передумал. — Она не из тех, кто падает в постель от твоей улыбки, Рэйф. Она из тех, кто... — он запнулся, подбирая слово, — кто не падает вообще. Она как тот стул, на котором я сижу. Треснутая. Готовая развалиться. Но пока не развалилась. И не развалится, если на нее не надавить. А ты хочешь надавить. И думаешь, что она сломается.

— Я не хочу ее ломать, — сказал Рэйф. — Я хочу, чтобы она сама захотела.

Барри усмехнулся.

— Захотела? Ты что, в любовь играешь, Рэйф? Ты, который продает свое внимание по пятьсот долларов за вечер? Ты, который улыбается женщинам, потому что они платят, а не потому, что они ему нравятся? Ты, который... — он не договорил, потому что Рэйф посмотрел на него.

Взгляд Рэйфа был тяжелым, холодным, как тот взгляд, который был у клиента из гаража, когда он говорил о племяннике в больнице. Барри замолчал. Он вдруг понял, что зашел слишком далеко. Что шутки про туалеты и про ошибки природы — это одно, а вот это — другое. Это было что-то, что лежало в основании того, кем был Рэйф. Что-то, что он никогда не показывал.

— Месяц, — повторил Рэйф. — Тысяча баксов. Я ставлю, что она будет в моей постели. Не потому, что я заплачу ей. Не потому, что я ее сломаю. А потому, что я... — он замолчал, и Барри увидел, как его кадык дернулся, — потому что я смогу.

Барри докурил сигарету, затушил ее в пепельнице. Пепельница была стеклянной, с рекламой рома, и в ней уже лежало три окурка — два от «Marlboro» и один от чего-то тонкого, дамского, что оставила девушка в красном, которая сидела у бассейна и курила, пока не пришел ее парень. Барри смотрел на эти окурки, на пепел, который рассыпался при малейшем движении, и думал.

— Тысяча, — сказал он. — Это серьезные деньги. Ты их вообще имеешь?

— Найду, — сказал Рэйф. — Если проиграю.

— А если выиграешь?

Рэйф усмехнулся. Усмешка вышла кривой, не такой, как обычно.

— Если выиграю, — сказал парень, — ты отдашь мне ту партию «БМВ», которая придет в четверг. Со скидкой. Половина цены.

Барри замер. Партия «БМВ» — это были три двигателя, снятые с машин, которые числились в угоне, но на самом деле были списаны после аварий и восстановлены в гараже Карлоса, у которого была родинка на шее, похожая на карту Австралии. Три двигателя стоили сорок тысяч. Половина — двадцать. Тысяча против двадцати тысяч. Это был не спор. Это было безумие.

— Ты спятил, — прошептал Барри. — Ты спятил, Рэйф. Это не спор. Это... — он не нашел слова. Он хотел сказать «идиотизм», но не сказал, потому что в глазах Рэйфа было что-то, что заставило его проглотить это слово.

— Это игра, — сказал Рэйф. — Ты же любишь игры, Барри. Ты сам сказал. Игры, где нужно проявить терпение. Вот я и проявлю. Месяц. Тридцать дней. Если я ее трахну — двигатели мои. Если нет — я отдаю тысячу. И, — он помолчал, и Барри увидел, как его пальцы, сцепленные в замок, сжались еще сильнее, как побелели костяшки, — я отдаю тебе ту историю, которую ты хочешь. Про женщину из Нейплс. Про ту, которая хотела, чтобы я остался навсегда. Про то, что я ей сказал.

Барри побледнел. Это было заметно даже в синем свете бассейна — как кровь отхлынула от его лица, как щеки стали серыми, как у человека, который только что увидел привидение. История про женщину из Нейплс была тем, что Барри хотел знать уже два года. Не потому, что она была интересной. А потому, что в ней было что-то, что могло дать Барри власть над Рэйфом. Что-то, что Рэйф никогда не рассказывал никому. Что-то, что было спрятано так глубоко, как та жилка под гранитом у девушки у стойки.

Барри смотрел на Рэйфа, и в его голове крутились цифры. Двадцать тысяч долларов чистой прибыли, если Рэйф выиграет. Или тысяча долларов плюс история, которая стоит гораздо больше тысячи, если Рэйф проиграет. В любом случае Барри не проигрывал. В любом случае он получал что-то. Это была идеальная сделка. Сделка, от которой нельзя отказаться.

— Согласен, — сказал он, и слова вылетели из его рта быстрее, чем он планировал, быстрее, чем нужно было, чтобы выглядеть достойно. В них было что-то жадное, что-то такое, что заставило Топпера, который все это время молчал, покачать головой.

— Ты дурак, — сказал Топп. Он не повысил голос. Он вообще не изменил интонацию. — Ты дурак, Барри, — повторил парень. — Ты думаешь, что выиграл. Ты думаешь, что эта сделка — золотое дно. Но ты не понимаешь, что происходит. Ты не видишь, что она... — он кивнул в сторону стойки, — она уже не такая, как была. Он коснулся ее, и что-то изменилось. Не в ней. В нем. А ты ставишь на это деньги. Ты ставишь на то, что он проиграет. Но он уже выиграл. Он выиграл в ту секунду, когда она перестала крутить бокал.

Барри посмотрел на стойку. Девушка сидела все так же неподвижно, держа бокал, и ее пальцы больше не крутили, не вращали. Она просто сидела и смотрела на то место, где Рэйф стоял минуту назад.

— Она просто пьет вино, — сказал Барри, но в голосе его уже не было той уверенности, которая была минуту назад. — Она просто женщина, которая пьет вино и смотрит в никуда. Это ничего не значит.

— Это значит всё, — сказал Топпер. — Ты не видел ее лица, когда он ушел. Ты не видел, как она выдохнула. Как будто она держала дыхание пять лет и только сейчас позволила себе выдохнуть. Это не женщина, которую завоевывают в постели, Барри. Это женщина, которая ждала, когда кто-то коснется ее так, чтобы она это почувствовала. И он коснулся. Не для того, чтобы ее трахнули. А потому что не мог не коснуться. А ты ставишь на это деньги. Ты... — он покачал головой, и в этом покачивании было что-то от того, как священник качает головой, когда видит, что прихожанин не понимает простых истин.

— Месяц, — сказал Барри, поворачиваясь к Рэйфу. Он протянул руку. Рука была влажной, с короткими пальцами и ногтями, которые были обкусаны до мяса.

— Месяц, — ответил Рэйф, пожимая руку.

Рукопожатие было крепким, сухим, с той особенной силой, которую мужчины используют, когда хотят показать, что они не боятся. Но Барри чувствовал, как дрожит рука Рэйфа.

— Ты дурак, — сказал Топпер снова. Но его уже никто не слушал.

Барри убрал руку и посмотрел на стойку. Девушка сидела, держа бокал, и ее пальцы больше не крутили, не вращали. Она просто сидела и смотрела на то место, где Рэйф стоял минуту назад. На пустое место. На синий свет. На липкую воду. На монетки на дне бассейна.

Барри смотрел на нее, и в его голове крутились цифры. Двадцать тысяч, если Рэйф выиграет. История, которая стоит больше тысячи, если Рэйф проиграет. В любом случае он не проигрывал. В любом случае он получал что-то. Это была идеальная сделка. Сделка, от которой нельзя отказаться.

Он посмотрел на ее тело. Оно было хорошим. Не тем телом, которое показывают в журналах, — слишком худым, слишком угловатым, с выступающими ключицами и острыми коленями, — но тем, которое Барри назвал бы «породистым». Как у лошади, которая стоит дорого, не потому что на ней можно ездить, а потому что она красивая сама по себе. Он представил ее в постели. Представил, как Рэйф раздевает ее, как его пальцы — те самые, которые только что коснулись ее спины, — скользят по ее коже, как она выгибается, как стонет.

И что-то в его паху шевельнулось. Что-то, что он не чувствовал уже давно. Он представил, как сам подходит к ней, как его руки — короткие, с обкусанными ногтями, пахнущие маслом и табаком, — сжимают ее грудь, как она пытается оттолкнуть его, но не может, потому что он сильнее. И это возбудило его. Не сама женщина — нет, он даже не знал ее имени, — а мысль о том, что он, Баррингтон Джеймс Уэллс III, может получить то, что получает Рэйф. Может войти туда, куда входит Рэйф. Может быть тем, кем является Рэйф.

Он отогнал эту мысль. Не потому, что она была пошлой — пошлость была его второй натурой, тем, что осталось от школы, где он подглядывал за девушками в душе, и от гаража, где он смотрел порно на телефоне, пока ждал клиентов. Он отогнал ее, потому что она была опасной. Потому что если он начнет думать об этом, он проиграет. Не в споре — в чем-то другом. В том, что было важнее денег и историй. В том, что делало его королем в его собственном мире.

— Начинаю завтра, — сказал Рэйф.

Он взял бокал с коньяком, поднес к губам, сделал глоток. Коньяк обжег горло, и Барри видел, как его кадык дернулся.

— Завтра, — сказал Барри. Он достал из кармана телефон — старый, потертый, с трещиной на экране, которая шла от правого верхнего угла к левому нижнему, как молния, — и открыл календарь. — Сегодня пятнадцатое. Значит, до пятнадцатого следующего месяца. Ровно тридцать дней.

— Ровно, — произнес Рэйф.

Он посмотрел на стойку. Девушка поднесла бокал к губам, сделала глоток. Медленный, глубокий глоток, как глоток воды после долгого пути. И — Барри видел это — на секунду закрыла глаза. Не потому, что вино было терпким. А потому, что что-то внутри нее наконец-то сдвинулось с места. Что-то, что было заперто так долго, что она уже забыла, что оно существует. И теперь, когда оно сдвинулось, ей нужно было закрыть глаза, чтобы не видеть, как мир меняется.

Барри взял бутылку коньяка, налил себе. Он поднес бокал к губам, сделал большой глоток, чувствуя, как коньяк обжигает горло, как разливается тепло в груди, как что-то внутри него — то самое, что сжалось, когда он увидел закрытые глаза девушки, — отпускает. Не полностью, но достаточно, чтобы можно было дышать.

— За месяц, — сказал парень, поднимая бокал. — За тридцать дней. За то, чтобы уложить ее в постель.

— За месяц, — ответил Рэйф, поднимая свой бокал.

Они чокнулись. Барри смотрел на Рэйфа, на его красивое лицо, на его спокойные глаза, на его уверенную улыбку, и думал о том, что через месяц он узнает, кто из них победил. Или не узнает. Или узнает что-то другое. Что-то, что изменит всё.

Барри посмотрел на стойку. Девушка открыла глаза. Посмотрела на бокал. Потом — медленно, очень медленно, как человек, который делает то, чего боялся делать годами, — повернула голову. Не в сторону Рэйфа — нет. В сторону того места, где они сидели. Того места, где три тени под красным зонтом смотрели на нее из темноты, пили коньяк и ставили на нее деньги.

Девушка смотрела на них три секунды. Может быть, четыре. Барри чувствовал, как его сердце бьется где-то в горле, как кровь приливает к лицу, как ладони становятся влажными. Он не знал, видит ли она его. Не знал, узнает ли. Не знал, что она думает, когда смотрит на троих парней в углу, которые только что поставили на нее тысячу долларов и тайну, которую один из них хранил два года.

Она смотрела ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что перед ней — очередной клуб, очередная ночь, очередные парни, которые смотрят. Потом ее взгляд стал пустым. Не злым, не холодным — просто отсутствующим. Как будто их не было. Как будто столик, зонт, бассейн, она сама — всё это было,

а они — нет.