Глава 36
Он утонул в этом липком небытии.
Во сне он бежал вверх по лестнице, а оказывался всё ниже. Он бежал быстрее, взбирался, а ступени всё не заканчивались, исчезали под его ногами, и он падал — летел вниз, сжимаясь от режущего ощущения в животе, от резкости воздуха, и оказывался в коридоре, где не горел свет, где все комнаты были одинаковые, и где путь назад менялся, если отвернёшься. Он шёл куда-то вперёд, а пол становился резиновым и проваливался под его шагами. А потом потолок превратился в небо, потом коридоры вдруг стали ýже, потом всё вмиг исчезло. Зак терялся в каждом новом мутном сне — то пытался выплыть из-под воды, а вода оказывалась космосом; то шёл по полю, а день и ночь сменялись сами собой, игнорируя существование времени и законов физики, и солнце с луной одновременно поднимались с двух сторон горизонта, а облака тяжёлыми камнями падали на землю, желая прибить Зака.
Этому мучительному кругу противных бессмысленных сюжетов не было конца. Всё вокруг словно было застлано дымом, ничто не имело опоры и веса: всё могло исчезнуть так же быстро, как и появилось, даже сам Зак.
Он снова оказался где-то в другом месте: теперь стоял посреди улицы, на тротуаре — перед ним стелились зелёные луга, а вокруг не было ни души. Только стояли большие клетки с толстыми чёрными прутьями, и внутри сидели животные, а в квадратной клетке перед ним был Теодор.
— Зак! Открой мне! — просил он. — У тебя же есть ключ!
А Зак стоял, и его тело горело от стыда. Он помнил, что у него откуда-то точно есть ключ, и во сне даже знал, где его взять, но почему-то конкретное место в уме не всплывало. Будто он мог захотеть, и ключ бы материализовался у него в руке. Но он стоял, краснел, и чего-то боялся. А Тео держался за прутья, спокойно просовывая между ними голову — они ничуть не стесняли его движений, — а выйти не мог. И Зак должен был ему открыть. Но не открывал.
Вокруг откуда-то появились все те животные, что сидели в клетках, и заговорили, зашептались по-человечески: ни слова Зак отчего-то не мог повторить, но всё он понимал — они называли его трусом, стыдили, ненавидели, а Тео смотрел на него из клетки — жалобно, с надеждой, с просьбой.
Вмиг Зак оказался в школе, за партой. Эмилия Анатольевна вела урок, место рядом пустовало, класс почему-то был полупустой, а за окном — темно. И Зак прикрывал голову руками, потому что как-то понял: они знали. Они знали, что он так и не открыл Тео, что не спас его. И все в классе — Ася, Леся, Воробьёв, ещё и Ваня откуда-то — смотрели на него с презрением, с осуждением. Даже Эмилия Анатольевна в перерывах между словами бросала на него ненавистный взгляд, даже мама почему-то стояла посреди кабинета с привычно беспокойным лицом, теребя хиджаб, и смотрела на него с разочарованием, с грустью. Они все не двигали губами, но шептали: «Ты не помог ему. Ты не открыл. Ты мог. Ты предал. Ты ничто».
И Зак под шелест этих слов вновь стал падать, проваливаться, растворяться, исчезать и распадаться на атомы в этом бесконечном круговороте страха и мучений.
Ему казалось, что это длилось десятки лет. Что он не спит, а просто исчез из мира, что просто попал в новую реальность, где всегда вынужден страдать в новых и новых формах. Ему было жарко, липко, мир плыл и качался перед ним, всё казалось так плохо, так невыносимо, размыто и навсегда.
Он открыл глаза медленно и тяжело: тело не ощущалось, сердце стучало громко и слишком медленно, холодная колкая дрожь бегала по спине, но шея и лоб горели, а дыхание было сродни огню. Комната по-прежнему была смазана и скомкана — он думал, что продолжается дрёма, что он вне вселенной и вне реальности. Но над собой он видел лицо Тео: беспокойное, с большими глазами и изогнутыми бровями.
Зак поднял дрожащую руку и потянулся пальцами к его лицу, но не достал — остался в сантиметре.
— Тео?.. — прошептал он слабо. — Ты мне снишься?..
Тео тихо улыбнулся, и добрый смешок беззвучно вышел из его губ.
— Ты думал, я ушёл насовсем? — сказал он заботливо, сочувственно. — Глупый.
— Тебя не заперли в клетке?.. — уточнил Зак хрипло. Тео округлил глаза, захлопал ресницами и снова усмехнулся:
— Не заперли.
Закат бессмысленно моргал пару секунд. Каждое действие давалось с невероятным усилием. Рядом, на стуле, он увидел бабушку — она держала в руках градусник и мокрую тряпку. Зак медленно дышал через приоткрытые губы. Он отвернул голову к стене и вспомнил:
«Как ребёнок! Никогда ничего сделать не можешь!»
Тишина вновь поселилась между ними.
Тео вздохнул:
— Прости за те мои слова... Ты из-за меня так распереживался, что аж температура поднялась, — виновато проговорил он. Зак перевёл взгляд в потолок. — Я просто перенервничал от всего этого, сорвался. Но не буду себя оправдывать. Просто хочу сказать, что я на самом деле так не думаю.
— Но ты же сказал так, — ответил Зак тихо, но однозначно. — Значит, ты так подумал.
Они молчали.
— Зак, я не хотел, — искренне повторил Тед. — Ты такой, какой ты есть, и это не плохо. Я вовсе не люблю тебя от этого меньше, просто тогда я вспылил... Слышишь?
Зак не ответил. Он закрыл глаза, положил руку на лоб, отвернулся и тихо простонал. «Отстань, мне плохо», — означал этот жест.
Теодор тяжело выдохнул. Он не стал уговаривать. Только повернул голову и обратился к бабушке:
— У вас есть жаропонижающее?
Они ушли. Вскоре Тео принёс Заку таблетку и стакан воды. Он помог ему подняться на кровати — локти Заката дрожали и были бессильны, будто сделались изнутри пустыми, — держал чашку с водой и почти поил его, хотя Зак настойчиво сжимал пальцы на ручке, демонстрируя самостоятельность.
— Тебе ещё что-нибудь нужно? — спросил Тед.
— Нет, — тихо ответил Зак, упрямо рассматривая стену.
— Голова не болит?
— Нет.
— Может, окно закрыть?
— Не надо.
— Ну ладно, — смущённо сдался Тео. — Будет плохо — позовёшь...
Зак не кивнул. Теодор ещё секунду сидел около него, а потом встал и ушёл. Перед самым его уходом Закат всё же повернул голову, оглядел его силуэт и заметил в руке небольшой телефон с серым задником и треснутым экраном. Это не был телефон Теодора. Значит, он куда-то ходил. Откуда-то взял.
За окном было светло, почти бело, но у Зака кружилась голова, горела кожа, зудило горло и ныли суставы, так что время совершенно не ощущалось. Какой сегодня день? Утро ли сейчас? Вечер? Мозг отказывался соображать. Зак ворочался в кровати, так что одеяло упало на пол, и у него не хватило ни сил, ни желания его поднять. Он просто закрыл глаза, положил руку на лицо, свернулся в комочек и снова упал в противный липкий сон на грани бодрствования, когда любое пение птиц снаружи заставляет вернуться в реальность, а мутные непонятные сны возвращают в жаркую расплывчатую дрёму.
Так прошло абстрактное количество времени, пока сквозь сон не начал доноситься шум телевизора и тихий гул голосов. Зак сначала думал, что ему это снится. Затем он медленно открыл глаза, снова оглядел комнату и выдохнул струю горячего воздуха. Звуки по-прежнему доносились сквозь стены.
Жар немного сошёл, и окружающий мир стал чётче. Зак проморгался, приходя в себя. Мысли обо всём произошедшем наконец более-менее уложились в голове. Он понял, что снова прогулял работу, и цокнул вслух. Однако теперь у него хотя бы была причина.
Зак поискал телефон по кровати, но не нашёл и сдался: вялость одолевала его. Всё было противно, жарко. Ничего не хотелось.
Жгучая обида на Тео, которая до этого так яростно скреблась по стенкам желудка, теперь стала просто тягучей, кислой, ленивой. Больше не было настоящей злости, отчаяния. Только унылая тоска и притуплённое раздражение.
Почему Тед так думал про него? Почему сравнил с ребёнком, обвинил в несамостоятельности? Закат так быстро сдружился с ним ещё тогда, осенью, именно потому, что Тео никогда не оскорблял его чувств: он пришёл, когда Зак плакал в туалете; он успокоил, когда Зак стыдился насмешек над своим именем; он серьёзно воспринимал все его слова, дорожил его мнением. Именно это Зак так ценил, так любил — впервые кто-то не обвинял его в инфантильности, впервые его полностью поняли и приняли. А теперь? «Нерешительный».
Вроде было понятно, что Тео выпалил эту фразу на эмоциях. Но если он сказал это, пусть даже в порыве, значит он действительно считал так. «Вечно», — сказал Теодор. «Вечно такой нерешительный». Сколько раз у него в голове прокручивалась эта мысль, сколько раз ему уже хотелось вздохнуть и назвать Зака ребёнком? Так, может, Зак и правда им являлся?
Надоело думать.
Закат уставился в окно, сощурившись от солнечного света. В воздухе пахло летней духотой, а с улицы доносился шум машин и разговоры людей; с кухни говорил телевизор; тогда как около кровати Зака было совсем тихо, и его это даже почти устраивало, если бы не было так скучно, так тоскливо.
Когда Тео ушёл, Заку это показалось концом. А теперь выяснилось, что он просто отошёл куда-то, что это не было ни обидой, ни расставанием. И Зак чувствовал себя глупо, почти оскорблённо. Он вздохнул, нахмурился и закрыл глаза, будто пытался спрятаться от мира. А мир ещё доставал его — в виде щебетания птиц с улицы и диалогов с кухни. Зак не желал слушать, но от нечего делать всё равно улавливал голос Теодора и бабушкины ответы. Хотелось закрыть уши, не вмешиваться, просто не думать об этом всём, но Зак не нашёл в себе сил даже зарыться под одеялом. Поэтому приходилось быть вынужденным участником их разговора.
— ...ничего с собой нет. У меня только тени. Ну и телефон у друга одолжил, — говорил Тео.
Бабушка что-то сказала, но слишком тихо, чтобы это можно было услышать.
— Ну просто ушёл... поехали сюда. Мне там вообще не нравилось, — рассказывал Тед спокойно. — Да там ничего... Нет, не видел. Ну как-то родителям всё равно на достопримечательности, мне вообще-то тоже...
Они обменялись ещё парой малозначительных фраз, которые Зак понял только обрывочно. Затем воцарилась тишина, и Тео начал еле слышно, с расстановкой:
— Слушайте... Я тут сидел, думал над всем этим вообще. У меня к вам просьба. Ну, не просьба, вы можете отказаться, но у меня созрела одна идея...
Он пустился пересказывать бабушке тот же самый злосчастный план. Зак громко вздохнул сам себе, лишь бы заглушить его слова.
— Может, вы мне поможете? — спросил Тео. — Я все риски на себя беру.
Бабушка долго молчала.
— Нехорошая это идея, Тео, — сказала она снисходительно. — Я, конечно, понимаю твоё положение, но мне участвовать в таком... — она замолкла, кажется, чтобы сделать какой-то жест. — Я уже слишком стара для всех ваших безумных афёр.
Тео не ответил.
Бабушка что-то спросила: Зак не расслышал.
— Он не согласился, — сказал Теодор. Закат угадал, что речь идёт о нём самом. — Я вообще виноват перед ним... Гадостей там всяких наговорил. Заки и до этого нервничал, так теперь, вон, заболел из-за меня. Я ещё за телефоном как раз ушёл, а он, видимо, подумал, что я на него обиделся, — он отчаянно усмехнулся. — Глупо очень вышло.
Бабушка что-то негромко проговорила.
— Надеюсь... — вздохнул Теодор и замолк на пару секунд. — Может, ему купить что-то надо? Противовирусное?
— Да денег у тебя нет, — услышал Зак от бабушки. Они оба усмехнулись, судя по звуку. Затем говорили только голоса из телевизора. Закат услышал стук когтей по полу около двери: Микки шёл на кухню. Уже оттуда донеслись его шаги и ласка Теодора:
— Хороший, хороший.
Кажется, за неимением внимания от хозяина, Микки всё равно нашёл, к кому прилипнуть.
Послышалось какое-то предложение бабушки, которое Зак не разобрал.
— Заки пока не говорит со мной, — ответил Тео. — Если отойдёт, спрошу. Он ещё дуется. Да нет, я заслужил. Не знаю, собирается ли он меня прощать, но заботиться же о нём кто-то должен...
Зак тихо простонал и закрыл уши подушкой. Как противно, как неприятно было слушать эти разговоры о самом себе, пока он лежал тут, и ему не хотелось ничего — ни прощать Тео, ни дальше обижаться на него. Просто не хотелось никого слышать и ни с кем говорить. Теодор там сидел, спокойно кивал, утверждал, что заслужил обиду, называл его Заки — Заки! Он никогда в жизни не слышал от Тео милых прозвищ! — так естественно, без задней мысли, будто называл его так всегда. И оттого было ещё более мерзко, потому что Тед заботился, но Зак не желал вспоминать об этой ссоре, не желал думать, как он относится к Тео и к его поступку. Зак желал спать — один, без лишних слов и чужой опеки.
А самое ужасное, что ему было почти стыдно за свою холодность. Тед был так добродушно-искренен, а Заку, казалось, абсолютно плевать. Ведь надо делать что-то со всей этой ситуацией, надо разрешать их конфликт, обсуждать. Но почему ему нельзя просто болеть, просто лежать и ничерта не думать? Надоело беспокоиться обо всём, о чём только можно. Хотя бы сейчас — лишь валяться и пялиться в потолок.
Зак снова задремал. Сон уже не был потным и вязким, и ему удалось спокойно полежать, но скрип двери тут же пробудил его. Это был Тео.
— Спишь? — спросил он шёпотом.
— Нет, — ровно ответил Зак, не глядя ему в глаза. Его не хотелось видеть. Не из вредности: просто не хотелось.
— Как самочувствие? — Тед сел на стул рядом.
— Нормально.
— Голодный?
— Нет.
— Болит что-то?
— Нет.
Замолчали.
Прошло несколько минут, и Тео поднялся:
— Я принесу тебе чай? — предложил он.
Зак равнодушно пожал плечами:
— Принеси.
Теодор ушёл. Зак остался один, апатично глядя в стену.
Тео вскоре вернулся с горячей кружкой чёрного чая.
— Я поставлю на тумбочку, — сказал он, и чашка со стуком опустилась на деревянную поверхность.
— Мгм.
Тео снова сел рядом на скрипучий стул. Они молчали. Зак не поворачивался. Тео мог видеть только сиреневую макушку и неподвижную фигуру под одеялом.
— Мне уйти? — спокойно предложил Теодор. Зак кивнул. Стул вновь скрипнул, и дверь закрылась.
Закат лежал, наблюдая, как за окном постепенно темнеет и его комната медленно погружается в сумерки. Голубой свет ещё лился из окон, но из углов уже подкрадывалась тень. Вставать и включать свет ему было лень — он и не хотел. Тьма радовала больше, чем искусственное свечение ламп.
Так Зак проводил время, иногда подрёмывая, глядя в окно, рассматривая дома и кроны качающихся деревьев. Телевизор всё ещё шумел, из коридора в комнату через небольшую щель проникал слабый жёлтый свет, снаружи слышались изредка шаги.
Наконец стало скучно. Зак поднялся на кровати, потёр глаза, огляделся вокруг. Вспомнил про чай — он уже остыл, но Закат всё равно стал пить. Чай был сладким: Тео добавил мёд. Зак выпил половину и отставил обратно. Горло болело от холодного.
Впервые за всё это время он наконец встал, побродил по комнате, нашёл свой телефон. Начальник звонил ему, а он забыл даже извиниться и предупредить... Не уволят ли его? Почему-то сейчас было совершенно всё равно. Может, потому что температура снова начинала подниматься.
Зак немного полистал ленту в соцсетях, но голова болела от яркости экрана, поэтому он отложил телефон и приник лбом к стене в размышлениях, чем бы себя развлечь в таком вялом состоянии.
С кухни пахло сырниками. Тео проходил иногда мимо двери Зака, то ли взять что-то, то ли просто так, от нечего делать. Сейчас Закат снова услышал его шаги: Теодор остановился недалеко — кажется, в прихожей. Было тихо пару секунд, а затем раздался его голос, приглушённый стенами:
— Привет.
Зак сначала замер, не понимая, ответить ли ему. Почему-то вдруг очень захотелось подойти, прильнуть к двери, сказать такое же тихое «привет».
— Можно будет через пару дней снова к тебе зайти?
Зак угрюмо выдохнул: видимо, Тед говорил по телефону — тому самому, маленькому, с треснутым экраном.
— Да обсудить кое-что хочу.
Пауза.
— Нет, завтра не смогу. В ближайшие дни занят.
Пауза.
— Ну точно не скажу, но... допустим, в четверг-пятницу. Как-нибудь утром заскачу?
Пауза.
— Ладно-ладно, не утром. В два пойдёт? Хорошо, в три. Тогда свяжусь ещё с тобой.
Теодор замолк, постоял пару минут у комнаты Зака, но так и не зашёл — вернулся на кухню. А Закат устало вздохнул, лёг и накрылся одеялом по подбородок.
Бабушка приходила, включила настольную лампу и принесла сырники, но Зак не притронулся к ним. Есть не хотелось.
От скуки он снова закрыл глаза, но задремать не удалось. Голова постепенно становилась горячее, виски начинали пульсировать, нос снова заложило, а во рту пересохло. Зак то накрывался, то скидывал одеяло — никак не мог найти баланс между ознобом и горячкой. Стены совсем уже погрязли в ночной тьме, только слабый зелёно-жёлтый свет лампы скользил по обоям. А Зак никак не мог заснуть.
Опять скрип двери, опять шаги, опять тень Теодора над ним. Его прохладные пальцы, которые аккуратно прислонились тыльной стороной ко лбу. Затем он сунул Заку под мышку градусник и стал сидеть рядом, ждать. Пару раз спросил о самочувствии — Закат ответил честно, спокойным голосом, но слишком коротко, чтобы этот тон казался доброжелательным. Слова Теодора, сколько бы тот ни извинялся, копошились в голове, и сразу прощать Зак не хотел. Он желал показать, обозначить, что это не просто срыв, неаккуратная фраза — это игла, которая, может, ненамеренно, но вошла слишком глубоко.
Тео не просил прощения, не пытался объяснить своё поведение, не говорил лишнего. Он измерял температуру, давал таблетки, поил из своих рук, и в его действиях было столько бескорыстной, привычной заботы, что Заку становилось мерзко от собственного отвержения.
Зак выпил жаропонижающее и обессиленно лёг, накрыв рукой лоб, надеясь, что таблетка подействует как можно быстрее и даст ему поспать. Бабушка достала для Теодора отдельную раскладушку, и у Зака вызывал тошноту один лишь факт её существования в этой комнате, — но он молчал.
В этот раз Тео не ушёл, но и ложиться спать не спешил. Он сидел на стуле рядом, так молчаливо и неподвижно, что Зак почти забыл о его присутствии.
Было совсем тихо. Улица погрузилась в сон, бабушка тоже ушла к себе в спальню. Остались только тьма вечера, слабый ночник и шуршание одеяла, которое раздражало своей непривычной громкостью. Даже шумное болезненное дыхание почти отдавалось эхом, и Зак старался вдыхать тише, но от этого только начинал кашлять.
Прошло некоторое время, пока не стало слегка лучше. Сердце ещё стучало слишком громко, тело было потным и слабым, но голова мыслила ясно, а главное — когда наконец появилась возможность спокойно заснуть, спать совсем перехотелось.
Зак повернул голову и увидел Тео — на секунду он испугался, откуда парень здесь, но вспомнил, что тот и не уходил. Тед сидел, сложив руки на коленях, неотрывно смотря вперёд и почти не моргая. Телефон выглядывал у него из кармана, но он не брал его — уже около часа был неподвижен, как скульптура. Зак рассматривал его гордый профиль, его прямой нос, его стеклянные глаза. Под ними уже залегли тени — не от макияжа, хотя и тот ещё не был смыт, но от недосыпа. Зак лежал, смотрел на него уже минут десять, а Тео даже не замечал. Его взгляд был безжизненно устремлён в окно, но вряд ли он хоть что-то видел — он будто уже спал, только с открытыми глазами.
Вскоре Теодор стал клевать носом. Его подбородок упрямо опускался к груди, а веки слипались, но он насильно распахивал глаза и по какой-то причине не давал себе заснуть. Его голова уже снова падала, когда он резко вздрогнул от голоса Зака:
— Как там?
Зак лежал на спине, смотрел в потолок, и его взгляд был совершенно равнодушен, будто этот вопрос вовсе не он задал.
— Я справляюсь, — кивнул Тед. — Всё хорошо. Не беспокойся, пожалуйста.
Зак безучастно молчал, и его голос был тихий, стеклянный:
— Чей у тебя телефон?
— Друг одолжил... — удивлённо ответил Тео.
— С кем ты хотел встретиться через пару дней?
Тед не сразу ответил. Он пристально смотрел на Зака, а тот с излишним интересом разглядывал штукатурку, и весь его неприступный вид не мог скрыть от Тео своего действительного неравнодушия.
— С ним же, — кивнул Теодор.
— Зачем?
— Обсудим кое-что. У меня всё ещё есть тот... — он замолк, помялся. Не договорил, но Зак угадал: «...план». В итоге Тед устремил взгляд в пол. Так, в тишине, они просидели ещё пять минут.
— Не злись на меня, — наконец попросил Тео. — Я не хочу тебе зла.
— Я не злюсь, — равнодушно проговорил Зак. Вроде искренне: Тед не смог понять точно. Они оба замолчали.
Зак повернул голову и даже поднялся на локтях, сощурился, чтобы осмотреть в темноте лицо Теодора.
— Ты выглядишь хуже меня. Ты не спишь, — констатировал Зак, как будто читал определения из учебника по физике.
Тед посмотрел на него и сжал губы. Он наклонился к Заку ближе, словно хотел что-то сказать, но только шумно выдохнул через рот, точно слова не шли. Закат почувствовал его горячее взволнованное дыхание. Они сидели так, в сантиметре друг от друга, и слушали: вдох, выдох. Вдох...
Почти одновременно они подались вперёд, и их жаркие губы нежно слились, будто два близких моря наконец соединились в одно, потекли в равном темпе. Им двоим казалось минуту назад, что они никогда не поцелуются, не встретятся с былой страстью, но теперь неведомая сила, будто магнит, потянула их соединиться. Это был интимный, почти опасный поцелуй: он ощущался запретным, неправильным после всего, но желанным. Он был почти как первый. Он был больше, чем первый. Их губы оказались жадными, горячими, словно скучали друг по другу, томились, и теперь не хотели расставаться никогда.
Они целовались тихо, мягко и долго. Они не цеплялись друг за друга, но наслаждались долгожданной близостью, долгожданным пониманием, которое, спокойное и мирное, так давно не возникало между ними.
Когда они наконец отстранились, то не могли разорвать взглядов, и впервые за всё это время между ними была такая связь, такая эмпатия. Их глаза, уже не усталые, не равнодушные, ловили взаимный блеск и горели, словно звали по имени.
Наконец Зак отвернул голову, и его зрачки будто снова потухли, но на самом деле в их глубине оставался дрожащий, стыдливый свет. Тео тоже выпрямился, повернулся снова к окну, но Закат отвлёк его:
— Ложись, — сказал он еле слышно, пряча лицо у стены. Тео замер. Он бросил было взгляд на раскладушку, но потом увидел, как Зак сидит, с напускной суровостью обняв руками колени, на краю матраса: другой край освободился для ещё одного тела.
Без лишних слов Теодор погасил настольную лампу, опустился на кровать, лёг под одеяло и устроился на подушке. Стало совсем темно. Тихо. Зак тоже сполз вниз, оказался рядом с Тео, но упрямо лежал на спине, словно игрушечный пупс, которого уложили спать. Они находились совсем рядом и не касались друг друга. Зак дышал медленно, его грудь мерно поднималась и опускалась, будто он нарочно контролировал дыхание. Около пяти минут ни один из них не сделал ни движения, ни лишнего вдоха. Но наконец послышалось едва уловимое шуршание, и длинные руки Теодора обхватили тело Зака, притянули к себе, прижали его лицом к груди и спрятали. Зак не стал сопротивляться. Наоборот — он приник к нему ближе, ощутил пальцами ткань его футболки, уткнулся лбом в ключицу, и вся обида, вся холодность его тут же растаяла. Он прибился к Теодору, словно бездомный кот, впервые доверившийся, согретый, ласковый. И сразу стало тепло, мягко, небывало уютно. Они лежали так же — две души, спутанные воедино, — как в прошлом, когда ещё всё было хорошо, и не было ни переезда, ни побега, ни ссор и проблем. Только нежность, любовь. Тогда казалось, что это навсегда. И, может, это была правда? Ведь теперь они снова лежали, обнимая друг друга, смешивая дыхание, и между ними, несмотря на всё, не оставалось ни капли обиды. Пусть глупые слова, пусть дурацкий план, пусть так много разногласий. Но кто станет отрицать, что Тео был для Зака всем, и Зак для Тео был всем? А их любовь, пусть даже сложная и болезненная, всё равно оставалась для них самой искренней любовью, которая когда-либо могла возникнуть между двумя людьми.
— Прости меня, — шептал Тео ему в волосы, и этот шёпот был точно шорох летнего листа в ладони. — Я так не думал.
Заку не хотелось слышать это, обсуждать это. Ему хотелось только раствориться в тепле кожи Теодора. Не вспоминать.
— Я очень нервничал, — пояснил Тео. — Нашёл, кого обвинить во всём. Я никогда больше не скажу так, даже не подумаю.
Зак ничего не ответил, но он прижался ближе, обнял нежнее. И перед тем, как заснуть, уже крепко и неболезненно, только подумал: он ведь давно уже простил.