Глава 27
Когда Зак проснулся рано утром в понедельник, он чувствовал себя так, будто спал всего час. Тело оказалось неподъёмным, в глазах темнело при каждом движении, хотелось одного — грохнуться прямо здесь, на полу, и никогда не вставать.
Но пришлось сонно искать чистую одежду, натягивать белую рубашку, которую он в итоге забыл заправить в брюки, брать поводок и выгуливать Микки. Затем возвращаться, брать из холодильника один только ломтик колбасы и жевать по пути в школу.
Там всё было слишком светло, слишком громко, слишком туманно. И Зак, не глядя на пустое место рядом с собой, уныло положил голову на руки — точь-в-точь как первого сентября, пока солнце пробивалось в кабинет и освещало летающие в воздухе пылинки.
Зака ткнули в спину карандашом.
— Эй, а где Теодор? Заболел, что ли? — спросила Ася. Зак не повернулся, только провёл пальцем по шершавому деревянному узору на парте.
— Он переехал, — пробубнил Закат.
— Переехал? — удивилась Ася. — С чего вдруг?
— И что же, он теперь не будет ходить в эту школу? — огорчилась Леся.
— Он в Англию переехал, — проговорил Зак, подпирая ладонью щёку. — Больше не будет.
— Да уж, что-то соседи с тобой не задерживаются, Зак, — вздохнула Ася.
— Смешно, — он закатил глаза. На этом и закончился диалог. Зак достал телефон, перечитал сообщения Теодора. Затем закрыл глаза, вспомнил их вчерашний поцелуй, вспомнил его красивые пальцы, вспомнил его тихий смех, и на душе впервые почему-то совсем спокойно стало. Будто Тео сразу появился рядом, будто уже сидел, гладил Зака по спине, уже говорил что-то смешное и бессмысленное. Зак лежал на парте, растянув губы в улыбке, почти физически чувствуя в своих волосах его руку. И было хорошо. Пока не прозвенел звонок и не растворился этот очаровательный призрак, напомнив пустотой слева: его здесь нет. Но ещё оставались воспоминания, оставалась надежда. И пока что это грело.
На уроках стало скучно. И Зак вдруг понял, что это хорошо повлияло на его успеваемость: теперь он совсем не отвлекался, слушал лекции, не пропускал слова мимо ушей из-за предательского тепла на своём колене. И было как-то... обидно. Потому что исчезновение Теодора принесло что-то хорошее. А оно не должно было.
Но учёба отлично занимала мысли и не давала тоске разъедать голову, так что Зак отдавался ей полностью. И только на переменах, когда разговоры Аси и Леси уже невозможно было слушать — Зак и позабыл, какие их диалоги надоедливые и прилипчивые, точно смола, — он снова открывал их с Тедом чат и писал ему «доброе утро», но ответа не ждал: Тео всегда просыпался ближе к полудню, а с их разницей во времени вообще отвечал «утро» тогда, когда утро уже давно миновало. Но отвечал — и Зак ехал домой, рассматривая внимательно каждую буковку этого короткого слова, будто пытаясь угадать, как пальцы Теодора набирали их на клавиатуре, как он смотрел при этом в телефон, как щурил глаза и в какой позе находился.
Зак иногда совсем не мог приняться за домашние дела, потому что всё смотрел в чёрный экран телефона и ждал: ждал, пока динамик пиликнет, на дисплее отобразится любимое имя и покажутся буквы, хоть какие, неважно уже, с каким содержанием, потому что в любые можно будет впиться взглядом и думать, представлять, представлять...
Потом, на третий день после переезда, хотя казалось, что прошёл уже целый месяц, Тео наконец ему позвонил. И Зак услышал этот хрипловатый голос. По спине пробежали мурашки, и только тогда он впервые понял, насколько же сильно любит Теодора. Настолько, что готов был сам онеметь, лишь бы он говорил; настолько, что готов был раствориться в нём; настолько, что, будь Зак Богом, то отдал бы одному Теодору всё. Все самые красивые цветы, все лучшие комплименты, все закаты, какие только были и не были — всё одному, одному! И пусть другие жалуются, пусть жаждут хоть каплю света, но всё отдано будет Теодору безвозвратно, потому что он, только он заслуживает всего этого земного и неземного. Зак никогда не знал, что может так сильно любить, что способно его сердце к такой невероятной тяге, что одного какого-то человека он предпочёл бы всему, что только есть и чего нет на свете.
Но вслух Зак лишь отвечал:
— Привет.
И руки чесались оттого, насколько хотели обнять его, прижать, соединить с собой навсегда. Так, чтобы сердца застучали в унисон, чтобы мысли были одни на двоих, чтобы всегда-всегда чувствовать его рядом. А мог Зак только спросить по связи «как дела?» и получить банальное «нормально».
— Как там? — спрашивал он неловко.
— Да никак, — отмахивался Теодор. Зак представлял, как он поднимает голову и уводит взгляд. — Английский повсюду. Я ни слова не понимаю.
— Ого, — Зак смеялся, но было, в общем-то, не смешно. — Ну да, тяжело...
— А ты как? Скучаешь?
Зак вздрагивал:
— Конечно! Скучаю! — почему-то он чувствовал, как глаза болят от слёз, и прикусывал губу.
— Я тоже, ужасно... — тянул Тео.
Потом они говорили на какую-то простую тему, делая вид, будто так и должно быть. Будто так было всегда: обычные телефонные разговоры, ничего большего. И хотя они смеялись, шутили, перебрасывались колкостями и нежностями, всё равно, когда Зак сбрасывал трубку, воздух наполнялся густой тишиной, и в плечах появлялась тяжесть.
Тео жаловался, что у него даже нет своей комнаты, и он спит на кухне, но там тоже покоя нет, потому что родители вечно ходят. В итоге в их комнате днём сидеть даже как-то выгоднее. Ещё Тео рассказывал, что англичане говорят крайне невнятно — он ни слова не понимает. Родители будто бы недовольны уровнем английского их сына, так что отправили его на какой-то курс, где куча иностранцев, а учителя только на английском говорят. Зак впервые поинтересовался, зачем вообще они переехали: раньше это казалось слишком незначительным, важнее была именно сама потеря, а знание причины ничего бы не исправило. Теперь, когда стало уже немного привычно, что Теодора нет рядом (хотя Зак противился этому и не хотел привыкать), Тед сказал, что ему хотят какое-то там образование дать лучше, чем в России, и папа хочет бизнес на международный уровень вывести... Зак ничего этого даже не услышал. Наплевать было. Искренне наплевать, зачем его Теодора увезли за тысячи километров. Его отобрали — единственное, что было важным. И Зак обязан был его вернуть, но не имел ни малейшего понятия, как.
Дни стали снова похожи друг на друга. И нет, когда Теодор ещё был здесь, дни тоже были, в общем, одинаковы, но никогда они не повторялись точь-в-точь: всегда по-новому Тед обнимал, по-новому шутил и по-новому целовал.
У Зака ныли губы оттого, как хотелось с ним целоваться. Он почти физически чувствовал эту противную боль, эту тягу, этот магнит, который даже сквозь такое расстояние прорывался, издевался, дразнил.
Жизнь была скучной, но пока ещё сносной. Зак не мог представить, что проживёт так год (а то и больше, но верить в это не хотелось). Утром он вставал, вялый, выгуливал собаку, шёл в школу. Там он волей-неволей слушал Асю и Лесю за спиной:
— Саша меня даже с днём рождения не поздравил! — ныла Леся.
— Что ты ожидаешь от Бычкова? Он про тебя забыл, — отвечала Ася неохотно.
— Неправда! Ты врёшь! Он... просто был занят.
— О, бедный, занят неделю подряд! Работает без выходных! — Ася закатывала глаза. Леся шумно дышала, придумывая, как бы ей парировать, но злость не давала сказать ни слова.
— Мне кажется, он не хочет со мной встречаться, — обижалась Леся.
— Ты даже ему не говорила об этом, — взбешённо рычала Ася. — Чего ты ждёшь? Предложения?
— Я хочу, чтобы он сам мне признался! — Леся гордо задирала голову, а Зак вздыхал и шёл в столовую. Но даже там, стоя в очереди в буфет, мысли невольно крутились вокруг Бычкова: когда уже он сделает Лесе предложение. Зак так из-за этого раздражался, что в очередной раз доставал телефон, открывал профиль Тео и пялился на его аватарку: он, взъерошенный, увешанный украшениями, фотографирует себя в зеркале, так что лица не видно, но отлично выделяется на фоне белой кожи руки татуировка молнии. И когда Зак смотрел, вспоминал, становилось чуточку легче. Потом снова были уроки, учёба, оценки. Где-то к середине дня Теодор наконец отвечал «доброе утро», и Зак ехал домой, уже полностью погружённый в телефон.
Дома они иногда переключались на видеозвонок, и Зак прикусывал губу, когда наконец видел своего Теда: точно такого же, как и раньше, ничуть не изменившегося. Он сидел на стуле, подогнув к себе одно колено. Свет вокруг него был жёлтый, приглушённый; на стене позади висели часы и иногда стояли на углу белого столика таблетки или чашки. Слева было окно без подоконника, всегда закрытое жалюзи.
Тео был в чёрной футболке с изображением рёбер, которую Зак отлично помнил. Тот же макияж, тот же пирсинг, та же мимолётная улыбка в смешке и те же слегка томные глаза, которые могли свести с ума, если смотреть в них неотрывно. Но экран телефона не передавал так точно их пронзительности, и Зак не понимал, радоваться ему или грустить.
На фоне всегда были приглушённо слышны разговоры родителей, и Тео иногда выключал звук, когда у него что-то спрашивали. Потом он раздражался, вредничал, а Зака смешил его глупый сарказм. Иногда Закат делал уроки прямо с ним на связи, пока тот что-то рассказывал несущественное; иногда Тео красился, смотря куда-то в сторону в зеркало, и Зака этот процесс невероятно интересовал: Тед уделял должное внимание аккуратному нанесению теней и выглядел при этом очень сосредоточенно и даже немного воодушевлённо. Заку нравилось им любоваться.
Потом, уже под вечер, они прощались. Зак засыпал один, бросая тоскливые взгляды на пустое место рядом с собой, но утешал себя мыслью: может, всё не так уж и плохо?