Глава 13
Сознание возвращалось мучительно, рывками, словно она всплывала с огромной глубины, где темно, холодно и давит на уши. Сначала пришёл звук - приглушённый, монотонный гул, который она не сразу опознала как шум отопительной батареи. Потом - свет. Яркий, безжалостный, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы и вонзающийся в глаза тысячей раскалённых игл. Ульяна застонала и попыталась перевернуться на другой бок, но тело не слушалось - тяжёлое, чужое, словно налитое свинцом.
И только потом пришла боль.
Голова раскалывалась. Не метафорически - буквально. Каждый удар сердца отдавался в висках тупой, пульсирующей агонией. Во рту пересохло так, будто она всю ночь жевала песок. Желудок скручивало спазмами, подкатывала тошнота, и Ульяна с ужасом поняла, что если сейчас пошевелится, то её просто вывернет наизнанку.
Она замерла, боясь дышать, и попыталась осознать, где находится.
Белый потолок с лепниной по углам. Чужая люстра - хрустальная, старинная, с подвесками, которые тихо позвякивали от вибрации батареи. Запах - едва уловимый, цветочный, смешанный с чем-то химическим, наверное, освежитель воздуха. И тишина - глубокая, вязкая, нарушаемая только её собственным дыханием и шумом воды в трубах.
Прага. Она в Праге. В отеле «У золотого колодца».
Это осознание принесло мгновенное облегчение, которое тут же сменилось новой волной паники. Что она здесь делает? Как попала в номер? И - самое страшное - что было вчера вечером?
Ульяна попыталась восстановить цепочку событий. Самолёт. Аэропорт. Встреча с Вероникой - высокой, безупречной, с собственнической улыбкой и руками, которые она то и дело клала на Дмитрия. Конгресс. Скучные доклады. Бар. «У чёрной кошки» - полумрак, джаз, свечи в пузатых банках. Розовый коктейль. Ещё один. И ещё.
А потом - темнота. Глухая, непроницаемая, как стена.
Ульяна зажмурилась, пытаясь пробиться сквозь эту стену, но в голове было пусто. Только обрывки - лицо Вероники, склонившейся к Дмитрию, её рука на его плече, его профиль в свете свечей. И чувство - острое, режущее, от которого хотелось выть. Ревность? Да. И что-то ещё. Отчаяние. Бессилие. И решимость - пьяная, дурная, толкающая на безумства.
Что она сделала?
Она резко села на кровати - и тут же пожалела об этом. Комната закружилась, к горлу подкатила тошнота. Ульяна зажала рот ладонью и несколько секунд сидела неподвижно, борясь с собственным организмом. Постепенно тошнота отступила, оставив после себя липкий холодный пот и дрожь во всём теле.
Она огляделась. Номер был именно таким, каким она его запомнила вчера днём, - крошечный, но уютный, с кремовыми стенами и тёмными деревянными балками под потолком. Её чемодан стоял у стены, аккуратно закрытый. На стуле висело то самое тёмно-синее платье - она, значит, переоделась перед сном? Или...
Ульяна опустила взгляд на себя. На ней была та же одежда, что и вчера, - блузка и юбка, - только измятая и пропахшая баром. Туфли стояли у кровати, аккуратно составленные рядышком. Она что, сама их сняла? Или кто-то...
Сердце пропустило удар.
Она попыталась вспомнить, как добралась до номера. Пусто. Только темнота и обрывки ощущений: чьи-то руки, поддерживающие её, тёплое плечо под щекой, низкий голос, шепчущий что-то успокаивающее. Его голос. Дмитрия.
Он помог ей дойти. Он уложил её в постель. Он снял с неё туфли.
При этой мысли кровь прилила к щекам, и Ульяна застонала - на этот раз не от боли, а от стыда. Она напилась до беспамятства перед человеком, которого... перед которым... перед которым она пыталась выглядеть достойной. И он видел её в таком состоянии. Беспомощную, жалкую, потерявшую контроль.
Что он теперь о ней думает?
И - самый страшный вопрос - что она ему сказала? Что сделала?
Она снова попыталась пробиться сквозь стену беспамятства, но тщетно. Только смутное ощущение - горячее, обжигающее, - связанное с ним. Его лицо, очень близко. Его глаза, тёмные и глубокие. И...
Нет. Не может быть.
Она не могла его поцеловать. Это просто пьяный бред, воспалённое воображение. Она бы никогда не осмелилась. Даже в самом страшном кошмаре.
Или осмелилась?
Стук в дверь прозвучал как гром среди ясного неба.
Ульяна вздрогнула всем телом и замерла, вцепившись пальцами в одеяло. Сердце колотилось где-то в горле. Кто это? Горничная? Или...
- Ветрова, вы проснулись?
Его голос. Глухой, сдержанный, доносящийся из-за двери. Ульяна почувствовала, как кровь отливает от лица, а потом приливает снова - жаркой, обжигающей волной.
- Д-да, - выдавила она, и собственный голос показался ей чужим - хриплым, сиплым, как у столетней старухи. - Сейчас.
Она вскочила с кровати, и комната снова поплыла перед глазами. Пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Несколько глубоких вдохов - тошнота отступила, но головная боль осталась, пульсирующая, невыносимая. Ульяна кое-как пригладила волосы, одёрнула измятую блузку и на ватных ногах подошла к двери.
Открыла.
Он стоял в коридоре - высокий, прямой, в тёмно-сером свитере и чёрных брюках. Очки, как всегда, в тонкой металлической оправе, волосы аккуратно уложены, на скулах - лёгкая тень щетины. В одной руке он держал бутылку минеральной воды, в другой - блистер с таблетками.
Выглядел он... обычно. Сдержанно. Невозмутимо. Как будто ничего не произошло.
Но что-то в его глазах - в том, как он смотрел на неё поверх очков, - заставило сердце Ульяны сжаться в тревожном предчувствии. Там было что-то новое. Что-то, чего она не могла расшифровать.
- Доброе утро, - сказал он ровно. - Как вы себя чувствуете?
- Ужасно, - честно ответила она, отступая вглубь номера и жестом приглашая его войти. - Голова раскалывается. И... я почти ничего не помню.
Он вошёл, аккуратно прикрыл за собой дверь и протянул ей воду и таблетки.
- Выпейте. Это анальгин. Должен помочь.
Она послушно выдавила таблетку, положила на язык и запила глотком воды. Вода была холодной, с лёгким металлическим привкусом, и показалась ей самым вкусным, что она когда-либо пробовала. Она сделала ещё несколько жадных глотков, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему горлу.
- Спасибо, - прошептала она, не глядя на него.
Он кивнул и остался стоять у двери, словно не решаясь пройти дальше. Между ними повисла тишина - густая, вязкая, наполненная недосказанностью. Ульяна чувствовала его взгляд на себе и боялась поднять глаза.
- Дмитрий Александрович, - начала она, и голос предательски дрогнул. - Что... что вчера было? Я помню только бар. Коктейли. А потом - пустота. Как я оказалась в номере?
Он помолчал, и эта пауза показалась ей вечностью.
- Я проводил вас, - сказал он наконец. - Вы были... в несостоянии идти самостоятельно.
- Я что-то... сделала? - она наконец заставила себя поднять глаза. - Что-то... неподобающее?
Он смотрел на неё - долгим, изучающим взглядом, от которого у неё по спине бежали мурашки. В его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Не гнев. Не осуждение. Что-то другое. Тёплое? Опасное? Она не могла понять.
- Вы были пьяны, Ветрова, - произнёс он медленно. - Сильно пьяны. И вы... проявили определённую несдержанность.
Кровь отхлынула от её лица.
- Какую несдержанность? - прошептала она, хотя уже знала ответ. Знала с того самого момента, как проснулась с ощущением горячей, обжигающей тайны.
Он не ответил сразу. Снял очки, протёр их краем свитера - знакомый, привычный жест, от которого у неё всегда теплело внутри, - и снова надел.
- Вы поцеловали меня, Ульяна, - сказал он тихо. - При всех. В баре.
Мир рухнул.
Ульяна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она пошатнулась и, наверное, упала бы, если бы не схватилась за спинку стула. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли тёмные пятна. Поцеловала. Она поцеловала его. При всех. В баре, полном учёных, коллег, Вероники.
- Я... - её голос сорвался. - Я не помню. Клянусь, я не помню. Я бы никогда...
- Я знаю, - перебил он, и в его голосе не было осуждения. Только усталость и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. - Знаю, что не помните. Поэтому и говорю вам сейчас.
Она закрыла лицо ладонями. Щёки горели огнём, стыд разливался по телу горячей, удушливой волной. Она поцеловала его. Своего профессора. Человека, который доверился ей, взял с собой в Прагу, дал шанс. А она... она напилась и опозорила его перед коллегами.
- Мне так стыдно, - прошептала она сквозь пальцы. - Я... я не знаю, что на меня нашло. Я никогда... я не...
- Ветрова, - его голос прозвучал ближе, и она вздрогнула, поняв, что он подошёл. - Ульяна. Посмотрите на меня.
Она медленно опустила руки и подняла глаза. Он стоял в шаге от неё - высокий, тёплый, настоящий, - и смотрел с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание.
- Вы были пьяны, - повторил он. - И вы ревновали. К Веронике. Это было очевидно.
Она хотела возразить, сказать, что это не так, что она не имела права ревновать, что она ему никто. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она ревновала. До безумия. До потери контроля.
- Я... да, - призналась она шёпотом. - Ревновала. Глупо, да? Я же вам никто. Просто студентка.
Он долго молчал, глядя на неё. Потом протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по телу Ульяны пробежала дрожь - уже не от похмелья, а от чего-то совсем другого.
- Вы не «просто студентка», - сказал он тихо. - Вы давно перестали быть «просто студенткой». И вы это знаете.
Она замерла, боясь дышать. Что он говорит? Что это значит?
- Но, - продолжил он, убирая руку и отступая на шаг, - это не повод напиваться и терять контроль. Мы оба взрослые люди. Если между нами что-то есть - мы должны говорить об этом трезво. Осознанно. А не под воздействием алкоголя.
Ульяна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Если между нами что-то есть». Он сказал «если». Значит, он допускает. Значит, он тоже чувствует.
Или ей это только кажется?
- Я... я понимаю, - выдавила она наконец. - И мне очень жаль. За вчерашнее. Я поставила вас в неловкое положение. Перед коллегами. Перед Вероникой Павловной.
Он чуть усмехнулся - той самой редкой, тёплой улыбкой, от которой у неё всегда таяло внутри.
- Вероника Павловна переживёт, - сказал он. - А коллеги... что ж, они видели и не такое. Главное, чтобы вы сами пережили это похмелье. Выпейте ещё воды и постарайтесь поспать. Конгресс сегодня начнётся в полдень, у вас есть пара часов.
Он повернулся к двери, и Ульяна почувствовала, как внутри всё сжимается от страха, что он сейчас уйдёт и оставит её одну с этим мучительным стыдом и непониманием.
- Дмитрий Александрович, - окликнула она.
Он остановился, обернулся.
- Да?
- А... что именно я сказала? Перед тем как... ну, вы понимаете.
Он помолчал, глядя на неё. В его глазах промелькнуло что-то - быстро, неуловимо.
- Вы ничего не сказали, - ответил он. - Просто подошли и поцеловали. Этого было достаточно.
И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Ульяна осталась одна.
Она стояла посреди номера, прижимая к груди бутылку с водой, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Он сказал: «Этого было достаточно». Что это значит? Что он хотел этого? Ждал? Или просто констатировал факт?
Она медленно опустилась на край кровати и уставилась в одну точку на стене. В голове крутились обрывки вчерашнего вечера - те немногие, что удалось выудить из мутной бездны беспамятства. Его лицо, очень близко. Его губы, тёплые и твёрдые. Его руки на её плечах, отстраняющие её.
Он ответил. Она была почти уверена, что он ответил на поцелуй. Хотя бы на мгновение. Хотя бы самую малость.
И от этой мысли внутри разливалось тепло, смешанное с ужасом. Что теперь будет? Как им дальше общаться? Делать вид, что ничего не произошло? Или...
«Если между нами что-то есть - мы должны говорить об этом трезво».
Он дал ей надежду. Маленькую, хрупкую, но надежду.
Ульяна легла на кровать, свернулась калачиком и прижала к груди подушку. За окном шёл снег - такой же, как вчера, крупный, пушистый, укрывающий Прагу белым покрывалом. Город жил своей жизнью: где-то вдалеке звенели колокола, слышались голоса прохожих, шум машин. А здесь, в этом крошечном номере, застыло время - замерло в ожидании того, что будет дальше.
Она поцеловала его. При всех. Пьяная, ревнивая, отчаянная.
И он не отверг её. Не осудил. Пришёл утром с водой и таблетками. Смотрел с нежностью. Сказал, что она давно перестала быть «просто студенткой».
Ульяна закрыла глаза, и на её губах расцвела робкая, неуверенная улыбка. Может быть, не всё потеряно. Может быть, у них есть шанс.
Нужно только набраться смелости и поговорить. По-настоящему. Трезво. Как взрослые люди.
Но это - позже. А сейчас ей нужно пережить это чудовищное похмелье и дожить до вечера, не умерев от стыда при встрече с коллегами, которые видели, как она вешалась на собственного профессора.
Она застонала и накрыла голову подушкой. Прага, кажется, становилась городом её самых больших триумфов - и самых сокрушительных провалов.