2.
Он шёл по дюнам.
Если я остановлюсь, то что? Просто сяду в песок и стану частью пейзажа? Трава будет расти сквозь меня, как через старые доски заброшенного причала. Может, это и не так плохо.
Песок тёплый, почти живой под ступнями. Высокая трава хлещет по бёдрам, цепляется за клёши, будто хочет сказать: «останься, не торопись». Он не слушает. Или делает вид.
Всё равно ведь некуда идти. Или есть? Я уже забыл, с чего начал. Может, я всегда здесь шёл. Может, это и есть вся моя жизнь — одна длинная полоса между морем и ничем.
Чёрная рубашка тяжёлая от соли и влажности. Ветер рвёт её в стороны, открывает грудь, холодит кожу. Он не застёгивается. Зачем? Здесь нет никого, кто бы смотрел.
Глаза болят от света. Слишком много неба. Слишком много одинакового. Иногда кажется, что если зажмуриться очень сильно — увижу что-то другое. Комнату. Лицо. Руки, которые меня держали. Но каждый раз открываю глаза — и снова только трава, песок и этот проклятый серо-голубой купол сверху.
Он дышит ртом, медленно. Вдох — пахнет йодом, водорослями, чем-то далёким и мёртвым. Выдох — почти беззвучный.
Двадцать лет. Или уже двадцать один? Даты тоже стёрлись. Как будто кто-то взял ластик и прошёлся по всем числам в моей голове. Остались только цвета: чёрный на мне, голубой в глазах, серо-зелёный вокруг. И этот вкус металла на языке, который появляется, когда слишком долго молчишь.
Шаг. Ещё шаг. Трава скрипит, как плохо настроенная скрипка.
А если я закричу? Просто так, в пустоту. Посмотрим, ответит ли море. Или чайки. Или Бог, если он всё-таки существует и просто притворяется, что ему всё равно.
Он не кричит.
Вместо этого поднимает руку и проводит пальцами по своей щеке — проверяет, не исчезло ли лицо. Кожа тёплая, чуть шершавая от ветра и песка. На месте.
Пока на месте.
Где-то слева море вздыхает — низко, устало, как старый зверь, который больше не хочет охотиться.
Может, оно тоже забыло, зачем пришло сюда.
Он останавливается.
Не от усталости.
Просто вдруг становится ясно: если сейчас не замрёт хотя бы на секунду — то уже никогда не вспомнит, как это делается.
Ветер толкает в грудь. Рубашка хлопает. Он опускает взгляд — видит, как трава кланяется вокруг его ног, будто приветствует или умоляет.
Я мог бы лечь. Прямо здесь. Закрыть глаза. И пусть песок засыплет меня медленно. Красиво. Почти романтично. Никто не найдёт. Никто и не будет искать.
Уголок губ дёргается.
Но я всё ещё иду. Значит, внутри ещё что-то осталось. Что-то маленькое, злое, упрямое. Оно тянет меня вперёд, как собака на верёвке. И я иду. Потому что если остановлюсь — оно тоже умрёт. А я пока не готов хоронить и его.
Он делает ещё один шаг. Потом ещё.
Дюны не кончаются.
Я тоже пока не кончаюсь.
Где-то очень далеко кричит чайка — резко, одиноко, словно напоминает: время ещё есть.
Он не отвечает. Просто продолжает идти с той же расфокусированной голубизной в глазах и с мыслью, у которой пока нет имени