32
Арсений Гайдабуров стал заговариваться. И все из-за того, что старая армейская дружба сковывала его и не давала развернуться его монстровской натуре. Он бы давно их всех заразил, не моргнув глазом, но Федор Березин в бытности – Егор Чепухалин, был его армейским другом. И Гайдабуров ужасно мучился неразрешимостью ситуации, от этого в мозгах у него шарики заскакивали за ролики.
– Так и хочется кого-нибудь обнять, так и хочется... – жаловался он, наевшись и напившись, – чтобы в нашем полку прибыло... – и почему-то с вожделением поглядывал на Костю, как на самого юного и беззащитного участника застолья.
Но Костя, во-первых, сидел по другую сторону двигателя, а во-вторых, за Бараско у самой двери. Так что дотянуться до него у Гайдабурова не было никакой возможности.
– Сходи в балок за спиртом, – попросил Березин на правах бывшего советского офицера и дружески подмигнул.
Костя все понял. Ему нужны были такие подтверждения, говорящие о том, что они одна команда. Бараско же в свою очередь с облегчением вздохнул. Он уже давно заметил поползновения майора и на всякий случай положил автомат рядом и незаметно дослал в ствол разрывной патрон. Черт знает, что там у этих монстров на уме, подумал он. А парня я не отдам.
– Ну давайте за дружбу! – сказал тогда майор Гайдабуров, выплескивая в стаканы остатки спирта.
Он пил и не пьянел. Должно быть, это было такое свойство всех 'глушителей мыслей' или всех русских офицеров. Березин же беспечно хлопал его по плечу и клялся в вечной армейской дружбе. Гайдабуров, несмотря на то, что порядком налакался спирта, руки не распускал, обниматься не лез, в общем и целом, вел себя сдержано, только поглядывал на Костю как на первого кандидата в монстры.
– Иди, Костя, иди, – сказал Бараско и на какое-то время расслабился.
Черт знает что! – подумал он. Как они эту душу высасывают, обнимаясь, что ли? Надо отсюда сматываться, и как можно быстрее.
– Погоди, он же не знает, где заначка, – всполошился Гайдабуров. – Я схожу с ним, – и стал выталкивать Березина, чтобы выбраться из кабины.
– Сиди, майор, – веско сказал Бараско. – Костя еще никогда и никого не подводил. Правда, Костя?
– Правда, – ответил Костя и захлопнул за собой дверь РПН.
Снаружи летали редкие снежинки, и было холодно. Правда, вначале на сытый желудок холод не чувствовался. Ватное небо скрывало белое северное солнце. Поверхность озера блестела и была покрыта мелкими волнами. Чахлые ветки кустарника гнулись от уныло свистящего ветра.
Костя побежал через позицию к знакомым балкам. Кабели, толстые, как анаконда, утопали во мху. Шестигранная ФАР медленно покачивалась то ли от ветра, то ли искала цель за много километров отсюда. Крышки на пусковых установках оказались приподнятыми. Неужели будем стрелять? – удивился Костя и осторожно открыл дверь третьего балка справа. Внутри никого не было: ни в грязном предбаннике, заваленном бутылками и использованными консервными банками, ни в спальной части на четыре койки. Костя закинул автомат за спину, отодвинул самую дальнюю из них и полез в загашник, который был вырублен в вечной мерзлоте. Две бутылки он поставил рядом с койкой, третью засунул в карман, и выпрямился. Ему показалось, что перед входом в балок мелькнула тень. Костя выглянул в окно. Однако никого не увидел и, решив, что ему показалось, выскочил из балка, на всякий случай держа автомат перед собой. Какой-то человек, как мышь, юркнул за КП. Костя постоял, ожидая, что произойдет дальше, и пошел к своим. Возвращаться за двумя оставшимися бутылками расхотелось.
Честно говоря, ему уже надоело пьянка. Во что бы то ни стало надо было передать на Большую землю о появлении в Дыре америкосов и сваливать, естественно, прихватив с собой еду и теплую одежду. Он только не представлял, что им делать со всеми этими монстрами без лиц. Рассуждая таким образом, он едва не наступила на человека, лежащего ничком под колесами ПУ .
Костя замер, выставив перед собой автомат:
– Эй!..
Человек не отреагировал. Костя оглянулся. Вокруг никого не было. 'Анцитаур' безмолвствовал. Может, действительно никакой опасности и нет, подумал Костя и подошел к лежащему.
– Эй!.. Ты!..
То что это не рядовой, было очевидно. Бушлат на человеке был офицерским, а сам он был толстый, седой и плешивый. Должно быть, это и есть генерал Лаптев, догадался Костя.
– Живой? – спроси он, осмелев и наклонился.
Вроде бы лицо нормальное, успел подумать он, заглядывая сбоку.
Человек резко повернулся и, схватив Костю за лацкан куртки, потянул к себе. Костя с ужасом понял, что человек его обманул, что у него на лицо надета маска, которая от возни сместилась набок, и под ней обозначилась все та же знакомая пустота, которая у этого человека оказалась настолько черной, что не было видно даже глаз.
Костя уперся стволом в грудь человека и выгнулся, не давая себя обнять. Человек был силен и действовал рывками, все ближе и ближе притягивая Костю к себе, словно хотел высосать из него всю кровь. Однако в какой-то момент ему просто не хватило сил, и он на мгновение ослабил хватку. Тогда Костя сумел перехватить цевье АК-74М и выстрелить. Человека отбросило на колесо ПУ. Он по-поросячьи хрюкнул. В руках его остался капюшон от маскхалата. Костя отлетел в другую сторону.
– Ах ты, сука! – одышливо произнес человек, ворочаясь, как большая кукла, под колесом вездехода.
– А ты? Ты чего?! – с обидой произнес Костя.
– Ну-ка иди сюда, щенок! – сказал человек, пытаясь быстро подняться.
Справа на бушлате у него все явственнее проступало красное пятно. Но подняться быстро он не мог не из-за этого пятна, а из-за того, что был толстым и неуклюжим.
– Да пошел ты знаешь куда! – ответил ему Костя, перезаряжая автомат и ставя его на очередь. – Сейчас как пальну!
И только тогда 'анцитаур' напомнил о себе. Он мгновенно нагрелся и заставил Костю оглянуться. К нему, как зомби, брели трое без лиц. Костя отскочил в сторону и навскидку выстрелил, однако не в туловище или голову, помня, что это бесполезно, а по ногам. Двое упали, третий прогудел, как в водосточную трубу:
– Давай обнимемся, человек!
– Зачем это? – с подозрением произнес Костя и отступил к берегу.
Из двоих упавших один поднялся, а другой, как часовой давеча, пополз, протягивая руки, чтобы схватить и сделать Костю монстром. Лицо у него было почти нормальным, на нем еще виднелись глаза и рот, но все неясное, словно в дымке.
– Кто вы? – на всякий случай спросил Костя, боясь, что выстрелил не в того, в кого надо.
Ясно было, что они не испытывали боли и что они вообще не люди, а монстры.
– Синие человеки, – засмеялся тот, кто полз. – И ты станешь синим. Синим и холодным!
– Чего вы застыли?! Чего?! Хватайте его! Хватайте! – закричал генерал Лаптев, обходя Костю сбоку и загоняя его в воду.
И тут их накрыла снежная пелена. Костя, который до этого никогда не видел снежных зарядов, на мгновение растерялся, а потом бросился туда, где по его расчетам находились Бараско и Березин.
Снежный заряд длился бесконечно долго. Костя двигался в нем, как молочной пелене. Сильный ветер сбивал дыхание. Приходилось отворачиваться и закрывать лицо. Под ногами плюхало и чавкало. Костя пару раз провалился в щели между камнями, чуть не сломав ноги, забрел в мелкое озеро, потом безуспешно ломился сквозь ивняк, лез по мокрым скалам и бесчисленное количество раз пересекал холодные ручьи и огромные лужи, поросшие, мхом и пушицей.
Заряд закончился так же внезапно, как и начался. Костя оглянулся. Вокруг была совершенно незнакомая местность, засыпанная мокрым снегом: гранитные складки, болото между ними и далеко-далеко внизу, в мрачной серой пелене – залив.
После заряда стало еще холоднее и промозглее. Ветер выдувал остатки тепла. Костя хлебанул из бутылки и, не чувствуя вкуса спирта, побежал – туда, вниз, где должно было быть озеро с ракетными позициями комплекса С-400. Выглянуло солнце, и снег стал быстро таять. Ноги у Кости были настолько мокрыми, что он уже не обращал внимания на лужи. Горные ботинки оказались не той обувью, в которой можно было бегать по тундре. Выскочив на вершину горы, Костя еще больше удивился: внизу раскинулся военный поселок. Черные заборы, покосившиеся домики и избы. Там, где было поровнее, располагалась воинская часть с плацем. Однако никого: ни военных, ни гражданских видно не было даже в бинокль.
Костя так вымок и замерз, что сбежал с горы, как мячик, и сунулся в крайний из домов – маленький, дощатый, потрепанный ветрами, дождем и морозами. Он выбрал этот домик по двум причинам: он был крайним и из его трубы поднимался черный угольный дым.
Тихонько отворив скрипучую дверь, обитую рваным дерматином, из-под которого торчала вата, Костя попал в темные сени, где умудрился наступить на пустое ведро, и оно с грохотом откатилось к стене. Он так и застыл с поднятой ногой, ожидая, что на шум сбегутся обитатели дома, но никто не появился, и Костя, ободренный этим, заглянул в окошко следующей двери, толкнул ее и сразу ощутил живительное тепло. Оно исходило из кухни. Он шагнул туда, где гудела и пылала печь, а на столе перед окном стоял огромный ведерный самовар, из носика которого шел пар и сочился кипяток.
Костя подставил руки под эти капельки, не ощущая, какие они горячие, растер руки, сел на древний стул и стянул с ног раскисшие ботинки и носки. Он сняли бы и брюки, чтобы высушил над печью, да боялся, что хозяева войдут и застанут его в таком виде. Затем он налил в кружку кипятка и стал пить его маленькими глотками, ощущая, как живительное тепло разбегается по телу и в голове постепенно проясняется. Ногами он почти касался стенки печь, и от брюк пошел пар. Ему стало тепло, приятно. Он достал бутылку со спиртом, плеснул чуть-чуть в кипяток и заставил себя выпить эту дурно пахнущую и обжигающую жидкость.
Его сразу развезло, хотя стало очень, очень тепло, и огонь, который поселился в желудке, разбежался по всем, всем жилам. Захотелось спать. Его клонило то вправо, то влево. В последний момент Костя чудом не упал со стула, а когда надо было встать, упирался то плечом в буфет справа, то клевал носом в умывальник слева. Он вздрагивал, как больная лошадь и таращился в коридор, откуда, скорее всего, должна была проистекать опасность. Но сон наваливался все сильнее и сильнее, затягивая в свои видения, и сил не было с ним бороться. Костя понимал, что засыпать нельзя, что надо встать и уйти, пока его не поймали и не превратили в синего человека. Тем более, что в прихожей стояли кирзовые сапоги, которыми можно было воспользоваться, а на вешалке висел вполне приличный бушлат. Но сон затягивал все сильнее, он пьянил сознание и предлагал сладостные видения. И Костя почти уступил ему.
Вдруг он услышал сквозь тяжелый морок, как кто-то зашел в сени, и хотел схватить свой автомат, но его почему-то под рукой не оказалось, хотя Костя точно помнил, что прислонил его справа к столу. Тогда Костя сорвал с поленьев еще сырые ботинки с носками и спрятался под стол, на котором стоял самовар. Вошли двое в яловых сапогах и оружием, которое однако оставили в прихожей.
– О, – воскликнул один из них сиплым голосом, – чаек! – и расселся на стуле, на котором только что сидел Костя.
– Где-то здесь у Ирки должны быть сушки, – сказал другой, судя по звонкому голосу помоложе.
Он стал шарить в буфете, гремя баночками и шурша пакетами.
– Брусничное варенье будешь?
– Гадость... надоело... – ответил Сиплый. – Водки нет? Что-то мне водкой пахнет!
– Откуда у Ирки водка? Она одна не пьет.
– Я говорю, пахнет, значит, пахнет. У меня на это дело нюх особый.
– Да ладно, брось. Я бы знал. Что мне, для друга жалко.
– А может, и жалко! – хитро ответил Сиплый. – Откуда я знаю?
– Ну тогда поищи сам, – с вызовом ответил Молодой.
– А-а-а! – засмеялся Сиплый. – Пошутил я, пошутил. Хотя пахнет точно.
– Ты знаешь, а мне ведь тоже пахнет.
Костя, который сидел ни жив, ни мертв, перестал дышать.
– Ну так поищи для друга!
– Я точно знаю, что самогон она давно не гнала. Не из чего бражку делать. Последний раз когда завоз был?
– Осенью.
– Вот! Видишь! А когда будет следующий, неизвестно. Откуда у нее самогон? Сахар – ек.
– Бабы народ хитрый. Пахнет не самогоном, а водкой. А водка у нас у кого?
– Иди ты! – предупредил Молодой после паузы. – А то в дыню дам!
– Брось, чего ты?! С тоски и не то сотворишь! Или скажешь, что Ирка у тебя не такая? Вот моя Лорка, как она была в меня влюблена! Клялась быть верной не хуже жен декабристов. Поперлась за мной на край света. Зимой у нас на кухне сосульки висели, а в умывальнике лед плавал.
– Да помню! – согласился Молодой.
– А что учудила? – продолжил Сиплый. – Втрескалась в лейтенантика!
– Ну-у-у? – лениво отреагировал Молодой, наливая в кружки чай.
Но Костя уже понял, что сейчас будет мордобитие – слишком резиновым был голос у Молодого.
– Из последнего пополнения.
– Ну-у-у и?..
– Что ну-у-у и?.. – переспросил Сиплый. – Я его отправил в Земляное, а ее порешил.
– Лорку, что ли? – насмешливо удивился Молодой. – Врешь, я ее сегодня видел!
– Конечно, не до смерти, но рука у меня тяжелая. Слушай, чего ж так спиртом пахнет?! – И, отогнув клеенку, заглянул под стол.
С минуту он смотрел на Костю, как на приведение, а потом они его вытащили в коридор и стали избивать.
– Вот он твой лейтенантик! – радостно кричал Сиплый, норовя заехать кулаком Косте в лицо, чтобы поставить синяк.
Но у него сразу не получилось, потому что каждый раз, когда, казалось, его кулак должен был найти свою цель, Костя исхитрялся уворачиваться, хотя его крепко держал Молодой.
– Погоди! Погоди! – твердил он. – Сейчас мы тебя! Ты не крутись! Не крутись! Будь мужиком!
'Бах!'
– Да что ж ты в меня бьешь, придурок?
– А ты держи крепче!
'Бах!'
– Ну ты и гад! – воскликнул Молодой, готовый оставить Костю в покое и броситься на мазилу.
– Стойте! Стойте! – закричал Костя, вдруг с легкостью разрывая объятья Молодого. – Вы синие люди?!
– Не люди, а человеки, – назидательно поправил Сиплый. – Люди на Большой земле живут, а мы человеки.
– Так я оттуда и прибыл! – огорошил их Костя.
– Ты, правда, приехал не к мой Ирке?! – обрадовался Молодой, отпуская его.
– Конечно, правда! Я просто грелся, – и Костя кивнул на ботинки, которые валялись под ногами.
– А спирт у тебя откуда? – с подозрением спросил Сиплый, не желая так просто расставаться с Костей.
– С позиций. Я у Гайдабурова в гостях был да заблудился в снежном заряде.
– Должно быть, не врет, – сказал Сиплый, – был заряд. То-то мне морда его незнакома. Точно! Он не из нашего гарнизона!
И только он собрался отпустить Костю на все четыре стороны, как влетел генерал Лаптев собственной персоной и как заорал:
– Молчать! Смирно! Руки по швам! Дайте мне его обнять! Дайте! Я сотворю из него настоящего, первосортного 'глушителя мыслей'.
Костя, который уже понял, что это сон, рванулся что есть сил, хотел убежать, да не смог. А подлый генерал, от которого почему-то пахло чем-то горелым, все приближался и приближался, и Костя уже знал, что неизбежно станет синим человеком. Ему сделалось так противно, что он дернулся в одну сторону, в другую, мучительно застонал и... проснулся.
Он по-прежнему сидел на стуле. Ботинки упали с поленьев, и у одного из них тлела подошва. Носки высохли, а колени стали горячими.
Костя принялся обуваться. Руки и ноги у него нагрелись, а лицо пылало. Должно быть он заболевал. Черт с ним, все равно успею, подумал он.
– Новенький, что ли? – спросила незнакомая женщина и прошла в комнату.
Костя никак не мог зашнуровать левый ботинок. Шнурки были мокрыми и непослушными.
– Новенький, новенький... – радостно подтвердила другая женщина и тоже прошла в комнату.
– Ты напои гостя чаем, – велела первая женщина.
– Я ему черничной настойки дам.
– Костя! Это ты?! – раздался удивленный голос.
В двери, скрестив руки на груди, стояла Ирка собственной персоной.
– Ты что здесь делаешь?! – хотел спросить он, но все понял, потому что вид у Ирки был соответствующий, то есть она была одета в армейскую форму, на плечах носила сержантские лычки, а ее безумно прекрасные ноги, в которые он был так сильно влюблен, теперь прятались под бесформенной зеленой юбкой.
– Я, Костик, – сказала она, – замуж вышла, служу в армии планшетисткой. Ты же меня бросил?!
– Ничего я тебя не бросил! – буркнул Костя, с трудом напяливая правый ботинок.
Хотя носки были сухими, он почувствовал, что все-таки простынет. По спине бродил холодный озноб. А в пояснице поселилась предательская слабость.
Она осуждающе покачала головой:
– Господи! Ну что с тобой делать?! Что! То ты мне морочишь голову два года, то исчезаешь, то заявляешься на край света и молчишь!
Она побежала куда-то в соседняя комнату и вернулась с ворохом сухой одеждой в руках:
– Переодевайся! – кинула ему этот ворох в лицо.
Костя, ничуть не стесняясь, разделся до исподнего и переоделся в сухое и теплое, не переставая дивиться метаморфозе, произошедшей с Иркой.
Когда они встречались, она была вечной ломакой и кривлякой, готовой на экзотическое подвиги. Теперь же перед ним стояла уверенная в себе женщина. Чуть-чуть усталая, чуть-чуть опытная. Но милая и желанная. Он хотел ей объяснить причину своего появления, но подумал, что для нее это будет неинтересно, что он еще не разобрался в своих чувствах, что не готов жениться, хотя память о ее шикарных ногах волнует его по-прежнему.
– Господи! – вдруг воскликнула она. – На тебе же лица нет! Тебя кто-нибудь обнимал?
– Этот как его?.. Генерал Лаптев!
– Лаптев! – всплеснула она руками. Господи! Господи! – запричитала она. – Нашел дружка! Да на нем клейма некуда ставить! Он же сплошной синяк!
– Да я только боролся, – объяснил Костя.
– И этого достаточно! Он тебя заразил! – вскрикнула она. – Я думала, ты избежишь этой судьбы и увезешь меня на материк.
– Конечно! Конечно! – неожиданно для себя пообещал Костя, обувая теперь почему-то кирзовые сапоги.
Сапоги были очень удобными, а главное пропитанные парафином, что делало их непромокаемыми и пригодными для северного лета.
– Как же ты увезешь, если ты заразился?!
– Да не заразился я, – объяснил Костя, – у меня есть 'анцитаур'. С ним не пропадешь. Он вывезет!
– 'Анцитаур'! – хитро воскликнула она. – Что же ты молчишь?! Да с 'анцитауром' здесь никогда не пропадешь! Господин, генерал! – крикнула она в сени. – У него 'анцитаур', поэтому он и не заразился.
– 'Анцитаур'?! – как дух, явился генерал Лаптев. – С 'анцитауром' мы теперь на коне! Да, моя девочка?!
– 'Анцитаур'! – выскочили из соседней комнаты две другие женщины и с восторгом воззрились на Костю.
– Да, папуля! – ответила Ирка и поцеловала толстого, плешивого Лаптева в седую, небритую щеку. – Теперь с 'анцитауром' мы не пропадем. Мы вылечимся и уедем на Большую землю!
– 'Анцитаур'! 'Анцитаур'! – стал приплясывать генерал Лаптев. – Давай сюда 'анцитаур'! Давай'! – потребовал он.
Костя понял, что сейчас он их поубивает этим самым 'анцитауром' и что сделает это с превеликим удовольствием.
И здесь тоже предательство, мучительно подумал он и с облегчением проснулся. И хотя Ирка никогда не была такой, какой предстала ему во сне, он твердо решил, что никогда, ни за что не женится, хоть камни с неба. Все женщины лживы и вероломны!
Он сидел перед жаркой печкой, и его бил озноб. Лицо горело и пылало, словно от перца. Как был босой, Костя побежал в прихожую, где видел зеркало. Нет, лицо было на месте, только словно подернулось пленкой. Костя отчаянно потер лоб и щеки. Но они сделались еще бледнее. Неужели я все-таки заразился? – подумал он, как о постороннем и, услышав голоса, осторожно выглянул в окон. Прямо перед домом стоял генерал Лаптев с тремя солдатами и что-то им внушал приказным тоном. У солдат тоже не было лиц. Один из них посмотрел в сторону дома, и Костя отпрянул, метнулся на кухню за носками, натянул кирзовые сапоги в прихожей и в мгновении ока надел бушлат.
Если я действительно заразился? – подумал он, то это конец. Мне остается один путь – вечно бродить в Зоне или Дыре. А самое паскудное, что хваленый Бараско 'анцитаур' не действует. И зачем он нас притащил сюда?
На всякий случай Костя проверил свой арсенал. У него осталось четыре полных рожка, четыре гранаты для подствольника и две РГО. Одну из них он сунул в карман бушлата и, сменив рожок, осторожно приоткрыл наружную дверь. Живым не дамся, решил он.