Трудный Путь, или Младшая Хатаке [Naruto | Наруто]

       — Соколёнок, устала сегодня? — нежно спросил до боли знакомый бархатистый голос откуда-то из темноты.

       Непривычно бледного лица маленькой Курай коснулись чьи-то тёплые руки, заботливо убирая волосы со лба девочки.

       — Не может быть... — вздрогнув, едва слышно прошептала она и со страхом, смешанным с отчаянием и робкой надеждой, открыла глаза. Как же ей хотелось, чтобы это оказалось самой настоящей правдой, а не наваждением или галлюцинацией, и как же она боялась, что всё окажется совсем не так: что выйдет наоборот.

       Но нет.

       Это родное лицо решительно невозможно было спутать с каким-либо другим. Эти аккуратные черты, никогда не имевшие даже предпосылок к грубости и жёсткости, — таких ведь не сыщешь больше ни у кого на всём белом свете. А эта пронзительная, до безумия походившая на глубину озера голубая синь глаз, в которых всегда можно было найти утешение и поддержку? Даже если десятки чужих глаз смотрели с осуждением и неприязнью — у этих глаз-озёр попросту не было такого свойства: они всегда так и искрились добротой и пониманием, как искрится солнцем рябь на воде. Как-то иначе и не бывало. Никогда. И голос — это ведь тот самый голос! — этот голос, всегда придававший сказанным словам особый смысл и, кажется, от природы имевший оттенок отзывчивости, девочка ни за что не перепутала бы ни с каким другим.

       Это всё просто не может быть обманом. Не должно им быть.

       — Мамочка... — почти неразличимо шепнула Карма, и глаза её подёрнулись дымкой слёз: словно непрошеный туман набежал. — Ты... Ты правда вернулась?.. — нетвёрдым голосом спросила она, всё не решаясь до конца поверить в реальность собственных слов и в то же время до смерти боясь обмануться в этой отчаянной надежде на надежду безумную.

       Сердце девочки так и забилось, будто бы вновь оживая, словно очнувшись от страшного морока. Неужели то был всего-навсего кошмарный сон: и ворон, и письмо, и непроглядная тьма, полная нечеловеческой боли, — всё — всё это только сон? И этот ужас наконец-то закончился? И теперь она снова сможет жить своей привычной жизнью, снова будет с восхищением слушать мамины рассказы, сидя на крыше под звёздным небом и с удовольствием прихлёбывая горячий чай, снова будет вместе с ней готовить целый стол для них одних, снова будет ворчать иногда, что уже взрослая и может всё сама? Нет, даже ворчать она больше не будет: она усвоила урок! Правда усвоила, пусть это и был всего лишь ночной кошмар.

       Она осознала свои ошибки.

       Она обязательно исправится.

       Она ни за что не допустит...

       — Нет, Карма, — вдруг жёстко ответила женщина, тут же убив робкую мысль девочки о счастье, и доброе лицо её в мгновение ока исказила маска презрения и злобы. — С того света не возвращаются. Никто. Никогда.

       Сердце Курай пропустило удар. А затем ещё один. Девочка смертельно побледнела. Руки её мелко задрожали, а после и вовсе затряслись. Воздуха в лёгких вдруг стало катастрофически не хватать. Голова начала кружиться, а в глазах помутилось.

       — А хочешь знать, каково это, — неожиданно снова перейдя на ласковый тон, продолжила женщина, — умирать, будучи молодой? — уже холодным, почти металлическим шёпотом проговорила она Карме в самое ухо. — Хочешь?

       Уловив, к чему клонит мать, маленькая Курай хотела сказать: «Нет, это не так!» или: «Я не виновата...» — но не могла произнести ни слова: тело её словно парализовало, а разрывавшееся на части сознание уже и готово было согласиться со всеми обвинениями, которые только можно выдвинуть против девочки.

       — Догадываешься, из-за кого это произошло? — спрашивала женщина, опасно приближаясь и дотрагиваясь до мертвенно-бледной и холодной щеки дочери. — Ты ведь и так всё знаешь, не правда ли? Причина моей смерти — только ты. — Она приобняла дрожавшую девочку за плечи, но не было в её объятиях ни тепла, ни ласки — лишь обвинительный лёд отчуждения и злобы. — Что же ты молчишь? — продолжала угрожающе шипеть женщина. — Скажи мне, зачем ты убила меня?

       «Я не убивала... — смогла только подумать, но никак не произнести вслух Карма, чувствуя, как к её горлу всё ближе подступает чёрный комок липкого страха, опутанный жгучим чувством вины и ненависти к себе. — Не я...»

       — Говори! — сорвалась на крик женщина и цепко и больно схватила девочку за волосы. — Зачем ты убила свою мать?

       Курай лишь крепко зажмурилась и сама не заметила, как сжала кулаки так сильно, что из-под впившихся в кожу ногтей выступила кровь.

       Она ведь правда не виновата в случившемся. Её там даже не было.

       Или же?..

       — Да бесполезно, — послышался вдруг другой, чуть грубоватый голос немного издали. Он приближался. — Ей плевать на всё. Ты думаешь, что первая и единственная такая? — Раздалось насмешливо-саркастичное цыканье. — Она убила не только тебя, но и свою родную, кровную мать.

       Наконец, говоривший силуэт вышел из глубокой тени и обрёл чёткие очертания — знакомые и незнакомые одновременно.

       Теперь перед Кармой стояли две женщины: одна с каштановыми, другая с совсем тёмными, имевшими едва заметный пепельный оттенок волосами — совсем как у неё самой. Первая была её матерью — во всяком случае, казалась ею, — а вот вторая... Где же девочка могла её видеть?

       — Она убила ту, что родила её, ту, что отдала свою жизнь за её рождение, — громко отчеканила смутно знакомая незнакомка, подходя ещё ближе.

       «Фотография», — вдруг осознала Курай, и всё её существо пронзил безотчётный ужас — безграничный и невыносимый, он легко завладел ей. Слишком легко и слишком быстро. Она не оказала ему никакого сопротивления, позволив творить с её искалеченной душой всё, что ему только заблагорассудится.

       Перед ней была Райдэн. Её мама.

       Мама Какаши.

       Она же не могла...

       — Но даже это ещё не всё, — с каждым словом женский голос всё более ожесточался и звенел праведным гневом; стальные глаза говорившей пылали ненавистью. — Ты, — обратилась она уже непосредственно к девочке, хватая её за горло и сильно сдавливая, — ты оставила без матери моего единственного сына! Я породила чудовище!

       Карма издала невнятный хрип, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, однако почувствовала лишь ещё более окрепшую хватку холодных пальцев на своей шее.

       — Если бы не ты, — вновь заговорила вырастившая и воспитавшая её мама, — я не потеряла бы свои навыки и смогла скрыться на той миссии. Не нужно было тебя забирать из леса ещё тогда, когда ты была только новорождённым младенцем! — беспощадно сказала она, доставая из кармана острый кунай, опасно блеснувший в её ладони.

       — Если бы не ты, — вторила Райдэн словам совершенно не знакомой ей женщины, ставшей девочке матерью вместо неё, — я бы смогла сбежать из плена раньше и добраться до дома живой. Твоё рождение убило меня!

       — Ты разрушила мою семью! — раздался вдруг новый пронзительный крик. Пронзительный и тоже слишком знакомый.

       Возле них появился разъярённый Какаши Хатаке.

       — Я тебя ненавижу. Просто терпеть не могу. Знала бы ты, насколько сильна эта ненависть... — глухо, подобно раненому зверю, прохрипел он, от ярости срываясь на шёпот, и бросился на девочку, явно намереваясь переломать той все кости. — Ты оставила меня без матери! Зачем ты это сделала?! Убийца, нет — чудовище! Я страдал гораздо больше, чем ты!

       — Она ещё и смеет думать, что страдает? — криво усмехнулась голубоглазая женщина. — Да это же ты — ты убила нас своим существованием! Сначала загубила наши жизни, а потом и вовсе отняла их!

       Курай одновременно достигли мощный удар Хатаке и острый кунай матери, глубоко вошедший ей под ребро, а после — стремительно вырванный. Хлынула кровь. Сознание от нехватки кислорода и только что полученной раны в любой момент готово было отключиться, а перед глазами всё плыло и мешалось.

       — Если бы не ты, я бы не умерла...

       — Какое ты вообще имеешь право на страдания?..

       — Ты не человек после всего того, что сделала!..

       Голоса доносились до девочки будто издалека, словно сквозь толстый слой ваты.

       — Я не хотела... — только и смогла шепнуть она сквозь слёзы, закрывая глаза и надеясь больше их никогда не открыть.

       Три ненавидящих, искажённых и изобра́женных болью лица — последнее, что она увидела.

       — Тебе нет прощения. Мы все тебя ненавидим. Убейте же это чудовище! — последнее, что она услышала.

       А затем наступила кромешная тьма, и воцарилась гробовая тишина.

       Карма проснулась в холодном поту и судорожно глотала воздух, её била крупная дрожь, сердце бешено колотилось в груди, дыхание было сбито, а из глаз вновь — уже наяву — текли слёзы. Немного придя в себя, она откинулась обратно на подушку, закрывая глаза и попутно стирая с них непрошеную влагу рукавом. Она по-прежнему дрожала, однако дыхание её постепенно выравнивалось. Ночной кошмар оставил в уже и без того истоптанной душе шиноби очередной горький след, который только усилил давно поселившееся в ней чувство вины, невыносимое и разрушающее.

       — Я ведь и правда заслуживаю смерти.