ОТТЕНОК ДЕВЯТЫЙ
«А ты молчишь, ты слышишь, но молчишь.
Сказал бы пару слов, хотя бы, что ли...
Я знаю, ты всегда по мне грустишь,
И оттого душа моя в неволе...»
Не помню как, но уж точно не самостоятельно, я оказалась над унитазом и, вцепившись пальцами в его керамическую поверхность, стала опустошать свой желудок, который с непривычки, в прямом смысле слова, психанул (да ещё и в самый неподходящий момент). А господин Ким, тем временем, собрал мои растрепавшиеся волосы на затылке в свою массивную ладонь и стал держать их, чтобы пряди не сползали наперёд.
Наконец, когда приступ закончился, а я вырвала всё, что только могла, моё тело блаженно обмякло в заботливых руках учителя, который всё время придерживал меня за талию. Наконец, ослабив хватку, он накрыл крышкой унитаз и усадил непутёвую ученицу на него, а сам развернулся ко мне спиной и, сделав пару шагов, оказался возле раковины, принявшись смывать мой ужин со своей голубой рубашки.
Чувствовала я себя, мягко говоря, хреновенько: тело было до ужаса слабым, а внутренности, казалось, просто взяли и пропустили через мясорубку, превратив их в фарш, и после затолкали обратно в мою оболочку. Так что теперь я напоминала фаршированный перец.
«Чёрт, я же её недавно купил», — услышала я и тут же покраснела.
Мне и впрямь было невероятно стыдно за сложившуюся ситуацию и за своё ужасное поведение.
И только я раскрыла рот, чтобы пролепетать многочисленное по счёту извинение, как новый приступ тошноты вынудил меня вновь склониться над унитазом.
«Ей определённо нельзя столько пить», — раздалось в голове, пока мой желудок благополучно извергал наружу то, что каким-то образом ещё осталось в организме.
Когда приступ прошёл, я обессилено покачнулась и, наверное, рухнула бы на пол, если бы не вовремя подоспевший учитель, который тут же подхватил меня на руки.
«Нужно уложить её где-то».
У меня не было сил ни на то, чтобы сопротивляться, ни на то, чтобы хотя бы словесно возразить и сказать, что я бы всё смогла сделать сама. Я просто глупым взглядом уткнулась в острые ключицы учителя и стала пересчитывать множественные мурашки на открытом участке кожи, — которые, наверняка, возникли от моего тёплого дыхания — сильнее сжав пальцами отутюженный воротник мокрой рубашки.
Мне вдруг стало интересно: он всегда был таким точным, правильным и беспристрастным? Даже в постели?
И именно в тот момент я впервые подумала о Ким Тэхёне не как о школьном учителе рисования, а как о достаточно привлекательном молодом мужчине. Хотелось плакать от осознания того, насколько близко мы находились друг ко другу. Непозволительно. Запретно. Душно. Я склонила голову, положив её на плечо учителя. Хотелось стереть к чёрту все рамки приличия и просто вдыхать приторный запах успевшей полюбиться корицы. Не останавливаясь. До помутнения рассудка. Всегда.
Наугад толкнув первую попавшуюся дверь, господин Ким вошёл в какую-то тёмную комнату и тут же почему-то остановился.
Я подняла глаза, для того чтобы выяснить причину внезапной остановки, осмотрев ровный контур мужского подбородка, и перевела глаза в то место, куда с ужасом смотрели другие глаза, которые были черней самой непроглядной ночи.
Но следующая картина, надолго вонзившаяся в мою память, тотчас заставила меня позабыть о собственной слабости и окончательно выветрила алкоголь из моего помутившегося разума.
На полу, свернувшись клубочком, лежала голая Джули, плечи которой часто подрагивали, а громкие всхлипы выдали подругу с потрохами — она плакала... Джули закрывала руками лицо и безутешно, с тихим писком плакала. Мой взгляд непроизвольно упал на разорванное платье, валявшееся у её ног, и на тёмные пятна, еле различимые в полумраке, на внутренней стороне бедра, которые красноречивее всяких слов гласили о том, что единственный человек, который искренне беспокоился обо мне, был насильственным способом... прямо здесь, на холодном твёрдом полу, взят, наверняка, без капли жалости и чувства совести, которые, я больше чем уверена, были неизвестны насильнику.
Да, в ту ночь Джули была лишена невинности исключительно по моей вине. Чёрт. Ведь это я бросила её одну, преследуя свои цели.
«Господи...», — даже учитель Ким не на шутку испугался и поставил меня на ноги.
— Джули! — я тут же метнулась к подруге и, оказавшись рядом, попыталась обнять её, на что она лишь отвернулась к стене. — Боже мой... — прошептала я, мазнув взглядом по синякам на её ногах. — Кто же это так с тобой...
Бесшумно (он всегда таким был) рядом со мной на колени опустился учитель, до сих пор стоявший в проходе, и, не найдя ничего лучше тонкого пледа, завернул в него подругу, которая совсем не противилась его действиям, скрыв её наготу.
Я слышала мысли господина Кима. Я слышала, как он всевозможными плохими словами ругал того подонка, который сделал это с Пак.
Подняв Джули на руки, учитель торопливыми шагами покинул комнату, а я, схватив остатки когда-то целого платья, последовала за ним, задыхаясь не только из-за спешки, но и из-за совести, которая стала комом поперёк горла, мешавшим мне полноценно вдыхать сбитый воздух, пропитанный потом и алкоголем. Не разбирая дороги, я шла наощупь, видя лишь широкую спину впереди.
Наконец, растолкав толкучку подростков в гостиной, мы оказались на улице. Ночная прохлада немного привела меня в чувства, и я ощутила прилив сил, которые были нужны мне, чтобы идти дальше. Неотрывно глядя на спину учителя, что была словно путеводителем в этой неразберихе, я не заметила кочку в темноте, на которую успешно налетела во время ненормальной спешки.
Выставив обе руки перед собой, в следующую секунду содранные в кровь, я заплакала. Вообще, плачущей меня можно было увидеть крайне редко, но в ту ночь мне было очень паршиво от самой себя. Я просто привыкла, что в этом мире всё вертелось вокруг меня, и в тот вечер, наплевав на опасения Джули, я в очередной раз поступила как конченая эгоистка.
Смешивая слезы с грязью, совершенно не заметила начищенные до блеска туфли рядом. По-прежнему держа подругу на руках, учитель вглядывался в моё покрасневшее лицо. Никогда прежде никто так не смотрел на меня. Даже в непроглядной ночной тьме я прекрасно видела два чёрных уголька, скользящих по очертаниям моего лица, разрезу глаз и контуру тонких губ.
«Ну же, — уже привычный голос разрезал тишину в моём сознании, – вставай».
И я послушно поднялась, игнорируя боль и саднящие ранки на руках и коленях.
Учитель Ким был далеко не глуп и знал, что заявись он в пансион среди ночи с обнажённой воспитанницей на руках, то на него, как минимум, косо бы посмотрели, а в худшем случае это бы и вовсе грозило немедленным увольнением. Поэтому, брякнув ключом, учитель остановился перед чёрным выходом.
Быстро воткнув его в мои руки, господин Ким снова подхватил Джули и, махнув головой в сторону замка, безмолвно приказал мне открыть дверь.
Дрожащими пальцами, то ли от страха быть замеченными, то ли от холода, вставив ключ в замочную скважину, я провернула его два разв и толкнула дверь, которая со скрипом поддалась.
Мы, словно воры, крались, избегая лунного света, просачивающегося в помещение сквозь большие окна. Миновав ступени, учитель Ким с Джули на руках и я оказались на втором этаже. Теперь мне пришлось идти впереди, потому что лишь я знала номер комнаты, где мы жили. Придержав дверь, я пропустила учителя вперёд, а затем следом за ним вошла в комнату.
Внутри царила тишина, а заправленные постели Лин и Кесу выдали то, что эти двое всё ещё были на вечеринке.
Уложив Джули в постель, господин Ким заботливо накрыл подругу одеялом. Джули, к слову, за время нашего пути уснула. И неудивительно, потому что даже само присутствие Ким Тэхёна окутывало тёплой пеленой сохранности и спокойствия.
Наконец, вырвавшись из омута мыслей, я только сейчас заметила, что учитель пристально разглядывал мои сбитые коленки, на которых старые раны толком ещё не успели зажить, но уже появились новые.
Не сказав ни слова, он покинул комнату и уже через несколько минут вновь появился в ней, держа в руках аптечку. Оказавшись возле меня, господин Ким мягким движением положил тёплые ладони на мои плечи и усадил на кровать, в то время как сам склонился над моими «ранениями».
Подняв глаза, которыми он тут же пронзил меня насквозь, он посмотрел прямо в испорченную душу своей ученицы, а у меня сложилось такое ощущение, будто это не я читала его мысли, а он мои.
От этого взгляда мурашки так и забегали по спине, и я опустила глаза, что учитель тут же пресёк, прикоснувшись указательным пальцем к моему подбородку и подняв моё лицо, тем самым заставив смотреть прямо в его глаза.
Не знаю, какова была продолжительность этих молчаливых взглядов, но первым отвёл взгляд он, осторожно прислонив мокрую ватку к кровоточащей ране.
Я тут же закусила губу и опустила веки, почти в то же мгновение ощутив прохладную струю воздуха, показавшуюся мне спасительной.
Ненавидела обрабатывать раны, с чем довольно часто сталкивалась из-за своей неаккуратности и неосмотрительности.
Распахнув глаза, я увидела, как учитель, ещё ниже склонившись над моими коленями, дул на то место, которое только что обработал.
Пепельная прядь волос непослушно упала на глаза, и я не знаю, что на меня нашло... правда, не знаю, что это было. Наверное, просто алкоголь всё ещё гулял по моим венам.
Я поднесла руку к волосам учителя и убрала мешающую прядь, борясь с диким желанием запустить ладонь в мягкую копну.
Господин Ким на мгновение замер, наверняка, не ожидая таких интимных действий со стороны своей ученицы, а после, не поднимая глаз, засуетился, положив вату и спирт в коробок, и поднялся с колен.
Я попыталась перехватить его длинные пальцы, но не вышло. Не понимаю, откуда во мне бралось столько дерзости.
Однако учитель был непреклонен. Наверное, он просто понимал, что алкоголь всё ещё бил мне в голову, и поэтому широкими шагами поспешил удалиться из комнаты, чтобы завтра я ещё больше не краснела за своё поведение. И так уже достаточно накосячила.
***
Жутко было просыпаться на следующее утро. Мало того, что голова трещала по швам, так ещё и горло разрывалось от острой боли и сухости во рту.
Но, несмотря ни на что, первой, о ком я подумала в тот пасмурный день, была Джули, которая, к слову, тут же показалась в дверном проёме с накрученным полотенцем на голове — видимо, только что вернулась из душа.
Подруга бросила презрительный взгляд в мою сторону и подошла к своей кровати.
Странно, но Лин и Кесу в комнате все ещё не было, а их постели так и остались нетронутыми.
— Джули... — хрипло вырвалось из моего горла.
— Отстань, — она тут же оборвала мою попытку начать разговор.
Я опешила, хотя в глубине души понимала, что так мне и надо.
— Ты можешь больше со мной не общаться и не дружить, но... — я запнулась, — просто скажи, кто это сделал.
— Тебе какая разница, — бросила Джули, хотя уже через мгновение повернулась ко мне лицом, внезапно слишком дружелюбно заговорив: — Хотя ты права — мы больше не будем общаться. Мои родители уже забрали все документы из этого проклятого места. А Лин и Кесу исключат...
Что? При чём здесь Лин и Кесу?
— В смысле? — непонимающе переспросила я, заметив забегавший по комнате взгляд Джули а-ля «Сболтнула лишнего».
— Отстань, — снова отрезала Пак и принялась освобождать тумбочку от своих вещей.
— Брось, Джули, рано или поздно я всё равно узнаю правду.
В комнате раздался громкий удар дверцы тумбочки, а Джули, внезапно подскочившая на ноги, развернулась ко мне лицом.
— Правду, — прошипела она, — ты хочешь знать правду... — Джули сжала кулаки, и в какой-то момент мне показалось, что у неё поехала крыша. — А вся правда в том, что, пока ты вчера вечером гонялась за учителем Кимом, меня изнасиловали.
Это мой мозг сейчас будто изнасиловали. Никогда не подумала бы, что услышу из уст Джули такие слова.
— Это был Намджун? — тут же спросила я, так как никто иной, кроме него, не пришёл мне в голову.
Пак как-то непонятно улыбнулась.
— Если бы это был Намджун... Нет, Ми, ты не угадала, — её глаза зло сверкнули, и с губ подруги сорвались слова: — Это были Лин и Кесу.
Даже если бы в тот момент небеса рухнули на землю, я была бы не так огорошена.
В смысле Лин и Кесу? В смысле изнасиловали? Это что получается-то?
Подбородок Джули задрожал, а её ещё недавно гневный голос стал срываться на плач.
— Понимаешь, — она громко всхлипнула, — их было двое, а я одна. Они просто взяли и разорвали моё любимое платье. Лин меня держала, а Кесу... — Джули остановилась, чтобы перевести дыхание, а после продолжила: — а Кесу забралась пальцами туда...
Новый приступ рыданий обрушился на плечи моей подруги (хотя, я вовсе не достойна называть её так), а я, как всегда растерявшись при виде чужих слёз, смогла лишь прошептать невнятное:
— Чтоб она сдохла.
***
В то воскресное утро я в последний раз провожала взглядом подругу, которая, распахнув разноцветный зонт, словно он мог скрасить унылые краски того дня, исчезла за дверцей красной машины вместе со своими родителями.
Так грустно...
Хлюпая носками потрескавшихся туфлей по лужам, я с остальными воспитанниками шла в храм для воскресного богослужения. Впрочем, это уже давно вошло в привычку, так как родители заставляли меня и дома посещать это место, наверняка, надеясь, что мои способности исчезнут. Но всё было тщетно.
Все ходят в храм, чтобы очистить душу и исповедать грехи. Я же сама не знала, для чего посещала его по воскресным дням. Хотя исповедоваться мне уж точно было в чём.
Дьявольское отродье.
Я громко шмыгнула носом, впервые за всё утро оторвав взгляд от серой и грязной земли, которым тут же наткнулась на профиль господина Кима.
Он выглядел каким-то встревоженным и чем-то обеспокоенным, однако следующая мысль, промелькнувшая в его голове, вызвала у меня ещё больше вопросов.
«Неужели она и впрямь сюда вернётся?»
Кто «она»?