ОТТЕНОК ПЕРВЫЙ
«Мы с тобой найдем друг друга
И по взгляду распознаем.
И натянется подпруга
Слов, когда о том узнаем!
Мы в глазах лишь отразимся
И слезой тропу укажем,
И молчанием сразимся
В снах, которые не свяжем!
Мы с тобой соприкоснемся
Душ растерянных единством.
Молча за руки возьмёмся
К звёздам улетая птицей!»
Не знаю, как долго ещё это будет продолжаться, но ровно с того момента, как я в пятилетнем возрасте пожелала принадлежащему соседскому мальчишке псу, по кличке Злюка, смерти, а на следующее утро собаку нашли мёртвой около обочины, ровно с того момента, как я предсказала увольнение мамы с работы, только потому что мне приснился об этом сон, ровно с того момента, как я разговаривала с бабушкой, которая умерла, в округе меня стали побаиваться и считать ненормальной.
Признаюсь честно, поначалу мне это жутко льстило, заставляя чувствовать своё незримое превосходство над другими, но в один момент, оглянувшись вокруг, я вдруг заметила, что рядом не осталось ни одного человека, с которым я бы могла поделиться самым сокровенным или же просто сходить в кино и съесть там самое большое ведро попкорна на двоих. Рядом всегда оставались только родители, хотя... даже они иногда боялись меня. Нет-нет, виду не показывали, но я-то прекрасно всё чувствовала.
Меня никто никогда не обижал и не трогал. Скорее даже наоборот, это я могла задирать соседских мальчишек или одноклассников, с неким потаённым удовлетворением в душе понимая, что сдачи они мне уж точно не дадут. Ведь только стоило раскрыть рот и пожелать кому-то несчастья, как оно тут же настигало обидчиков, в чём уже не раз убеждались я и все вокруг.
Часто за спиной я слышала презрительное «Ведьма» или «Дочь Сатаны», и, наверное, именно в такие моменты мне становилось невыносимо больно и одиноко, потому что «не такая, как все».
Не понимаю, что на меня нашло в то пятничное утро, и даже толком не помню, как с губ стали срываться проклятия в адрес нового учителя математики, которому удалось не на шутку взбесить меня, но именно в тот день жизнь приняла кардинальный поворот, и сама Судьба выложила все козырные карты на стол...
* * *
— ... и теперь нам опять придётся искать нового учителя математики, — директор расхаживал по кабинету, яростно размахивая руками прямо перед лицами моих родителей. Наверное, он был единственным человеком, который ни капельки не боялся меня. — Третьего за этот год! — господин Кан ослабил галстук и снова заговорил: — А всё потому, что ваша дочь сказала всего парочку слов в его адрес.
Да уж, быстренько у нас тут новости разлетаются. Он же только сегодня утром сломал ногу, а уже все... абсолютно все обвиняют меня в причастности ко всем его несчастьям.
Ну при чём здесь я? Ну что я могу поделать, коль у человека ноги не из того места растут?
— Господин Кан, — провинившимся тоном начал папа, будто бы это не я накосячила, а он, — нам очень жаль. Такого больше не повторится.
— Вы правы, — уж как-то спокойно заговорил директор, — потому что мы отчисляем вашу дочь.
— Постойте... — растерянно вмешалась мама.
— Господин и госпожа Хон, — перебил её мужчина и, сцепив пальцы в замок, с пугающим спокойствием уселся в кресло и снял очки с переносицы, — давайте, наконец, заглянем правде в глаза: ваша дочь особенная и ей не место здесь, где каждый второй боится её, зная, какие могут быть последствия от одного неверного слова или действия. Хон Ми больше не может находиться в стенах этой школы не только потому, что я один этого хочу, — господин Кан тяжело вздохнул. — В этом году многие родители перевели своих детей в другие школы, просто опасаясь вашей дочери. Мы не можем рисковать репутацией целого заведения ради одной ученицы. Простите, но мне очень жаль...
Вот же мразь.
У меня так и чесались кулаки, чтобы начистить морду этому старикану.
Но всё-таки кое в чём он был прав.
Мне здесь не место.
* * *
С молниеносной быстротой взлетела вверх по ступеням нашего дома и оказалась на крыльце, возле входной двери, молча ожидая, пока родители, вяло перебирая ногами, сделают то же самое и отомкнут замок.
Не проронив ни слова, мама вставила ключ в скважину и два раза повернула его. Как только дверь открылась, я тут же сорвалась с места и со всех ног бросилась вперёд, лелея надежду избежать очередного «серьёзного» разговора с родителями, но не тут-то было.
— Ми, постой! — окликнул меня папа, заставив резко замереть на месте.
Вот же чёрт.
— У нас есть разговор, — беспристрастно сообщил он, хотя особой нужды в этом не было, поскольку я и сама уже давно догадалась, что после не первого по счёту, а на этот раз последнего вызова родителей в кабинет директора меня не может ожидать что-то другое. Более приятное, чем долгая и скучная беседа о том, какая я плохая.
Заняв уже привычное место в кресле-качалке, в котором бабушка, когда была ещё жива, любила коротать длинные зимние вечера, греясь около камина, я устало вздохнула и перевела взгляд на родителей, устроившихся на мягком диване напротив.
— Ми, мы же просили тебя следить за каждым словом, которое ты говоришь, — начал папа, а я пренебрежительно закатила глаза и заколыхалась в кресле. — Мало того, что тебя сверстники боятся, ты ещё умудряешься и на взрослых страх нагонять.
С моих губ сорвался едкий смешок, и я вспомнила недавнее, не совсем приятное происшествие, связанное с соседом: мне приснился сон, в котором я увидела, как дом господина Чона охватило пламя; не тая никаких худых намерений, я предупредила его, попросив, чтобы тот был аккуратнее с огнём. Но, как говорится, Судьба всё равно настигнет свою жертву, как бы старательно ты её не избегал. Поэтому пожар всё-таки случился, небольшой, но тем не менее...
— Ми, зачем ты сказала плохие слова учителю математики? — в комнате раздался нежный голос мамы, вторгшийся в мои воспоминания.
— Не знаю, — я быстро пожала плечами. — Уж очень он меня взбесил...
— Следи за своим языком, — осёк меня папа.
Да-да. Все слова, связанные с бесами, дьяволом и прочей нечистью, должны были быть изъяты из моего ежедневного лексикона.
Невольно прикусила язык, который в последнее время стал злейшим врагом. Я часто так делала, когда «штрафилась», и, наверное, это уже просто вошло в привычку.
— Ми, Ми, Ми, — на выдохе проговорил отец и устало потёр виски, упершись локтями в колени, — ты безнадёжна, — он замолчал, а затем резко перевёл взгляд с пола на меня, отчего я сильнее вжалась в кресло, желая исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы только убежать от этих глаз. — Можешь начинать собирать свои вещи, потому что завтра утром ты отправишься в пансион.
— Но, папа!.. — воскликнула я, желая хоть как-то изменить его решение.
— Обсуждению это не подлежит, — грубо выговорил он. — Мы же достаточно ясно тебя предупреждали, что если от кого-либо поступит хотя бы ещё одна жалоба, то ты отправишься прямиком в пансион. Но, видимо, все наши разговоры оказались тщетными, раз сегодня нам с мамой снова «посчастливилось» встретиться с директором, — папа замолчал, а затем уже более ласково продолжил: — Ми, ты должна понять, что мы хотим только лучшего для тебя, но господин Кан прав. Здесь у тебя никогда не появятся друзья, а все вокруг будут только сторониться, — он глубоко вздохнул. — Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива.
— Ага! — саркастично воскликнула я, с издёвкой продолжив: — В пансионе строгого режима!
— Ми...
— Нет, папа, — словесный поток было уже не остановить, и мне просто хотелось выплеснуть всё, что накопилось внутри за последние годы этой адской жизни, — вы понятия не имеете, о чём говорите. Я уже просто привыкла ко всему: привыкла к одиночеству, которое каждый день, словно преданная собачка, ожидает меня за пределами этого дома. Я действительно привыкла к тому, что все сторонятся меня и обходят десятой дорогой, — моя грудная клетка судорожно то опускалась, то снова поднималась, восполняя нехватку кислорода в лёгких, но я продолжила: — Поймите, я не хочу снова свыкаться с новшествами и заводить какие-либо знакомства. Я просто хочу быть одна... — едва последняя фраза сорвалась с моих уст, ноги сами подняли тело, и уже через мгновение я неслась по лестнице в своё маленькое убежище – в свою комнату.
До моего слуха доносились оклики отца, требующего вернуться обратно, но сил для того, чтобы сделать это, абсолютно не хватало, да и желания, впрочем, тоже.
Захлопнув дверь, я обессилено повалилась на кровать и стала глупо пялиться через окно на серое осеннее небо, которое заволокли тяжёлые тучи. Наверное, будет дождь...
* * *
Робкий стук в дверь вывел меня из приятного состояния сладкой полудрёмы.
Открыв глаза, я поняла, что на пороге моей комнаты стояла мама. Неловко улыбаясь, она тихо спросила:
— Можно войти?
Дав положительный ответ молчаливым кивком, я привстала и уселась на кровати, откинувшись спиной на мягкую подушку.
Несколько секунд в комнате царило молчание, которое всё-таки осмелилась нарушить мама:
— Как ты? — тихо спросила она и, сделав пару нерешительных шагов, села на краешек кровати.
— А ты как думаешь? — ответила я вопросом на вопрос, делая вид, что заинтересованно рассматриваю свои тощие запястья.
Всегда стыдилась эдакой чрезмерной худобы своего тела, хотя, чего греха таить, задумывалась я о своём внешнем виде крайне редко, ведь, попросту говоря, незачем мне это было.
— Солнышко, — в комнате раздался нежный, такой родной голос мамы, — я понимаю, что тебе очень сложно, но тебе тоже нужно понять нас с папой. Мы очень переживаем за тебя.
С моих губ сорвался саркастичный смешок.
— Мне уже семнадцать, и я вовсе не маленькая. Я справлюсь со всем сама...
— Глупенькая, — мягко перебила мама, положив свою тёплую ладонь поверх моей холодной, — для нас ты всегда будешь маленькой, даже когда вырастешь и родишь своих детей, даже когда у тебя появятся внуки, для нас ты будешь оставаться всё той же непослушной Ми.
— Не выйду я замуж, — затараторила я. А ведь мама знала, что ненавижу эту тему больше всего на свете, — и не будет у меня никаких детей.
Отчего-то на лице матери появилась солнечная улыбка, а в следующее мгновение комнату залил её звонкий, искренний смех.
— Ты чего? — удивлённо спросила я, непонимающе уставившись на маму.
— Я посмотрю на тебя, — начала она, всё ещё прерываясь на смех, — когда встретишь того самого, в которого втрескаешься по уши.
Я недовольно сдвинула брови и скрестила руки на груди.
— Не посмотришь, потому что такого не будет.
Мама всё ещё улыбалась, восхищённо глядя на меня.
— Ми, всё будет хорошо. Всего-то год в этом пансионе, а рождественские каникулы проведёшь дома. А? Как тебе такое?
Я устало вздохнула. Вот же хитрюга. Всегда умела найти подход к моему ужасному характеру.
— Ладно, — согласилась я, зная, что решение папы всё равно уже не изменить.
И в следующее мгновение мама нежно обнимала меня, крепко прижимая к своей груди.
Любила ли я её?
Безусловно.
Наверное, она была единственным человеком, которым я действительно дорожила. Сложно было расстаться с её солнечной улыбкой на долгие девять месяцев. Но я была не в силах что-либо изменить...
Всё уже решено за меня.
* * *
Многие люди приезжают сюда, в Сеул, чтобы осуществить свои мечты или добиться поставленных целей. Я же покинула город-столицу, чтобы просто научиться жить. По-настоящему. Не так, как раньше.
Капли дождя щедро орошали землю, изредка попадая на моё лицо и руки, которые я не могла скрыть старым пальто, и, ненадолго задерживаясь на коротких ресницах, покидали их, стекая по щекам.
— Ми, ты идёшь? — послышался нетерпеливый голос папы.
— Подожди...
Я ещё раз обернулась, чтобы получше запечатлеть в памяти это место, где прошла вся моя жизнь, а затем, напоследок, перевела взгляд на небо.
Такое тяжёлое и грустное. Наверное, оно плачет вместе со мной. Интересно, а небо и правда умеет плакать?..
— Ну ты там скоро? — раздражённо донеслось до меня.
— Да иду я! — недовольно крикнула в ответ, наконец направившись к машине.
Глядя вслед дому, от которого с каждым мгновением отдалялась, вдруг начала чувствовать, что вместе с ним теряла защиту от внешнего мира, которого где-то в глубине души безумно боялась.
Но, перестань я вдруг бороться, что будет тогда?..