7 часть
Конференц-зал ещё дышал шумом только что окончившегося собрания: разложенные папки, приглушённые разговоры в коридоре, приглушённый гул кондиционеров. Т/и стояла у конца стола, собирая бумаги, — ровная спина, спокойный голос, точные жесты. Её презентация прошла без сучка и задоринки; аплодисменты были учтивы, одобрения — расчётливы. Всё, как и должно быть.
Он остался.
Бан Чан встал из кресла не спеша, подошёл к столу и, не поднимая голоса, произнёс:
— Останься.
После ухода остальных их двоих окружила гнетущая тишина. В свете потолочных ламп его лицо казалось ещё резче: брови слегка сведены, губы — тонкая линия. Ни жалости, ни эмоций — только холодный расчёт.
— Вы хотите поговорить по делу? — Т/и старалась, чтобы голос не дрогнул.
— О тебе, — ответил он коротко и прошёлся по комнате, глядя на неё так, будто читал подписи на бумагах. — Ты — наследница. Это не просто титул. Это ответственность. И у тех, кто хочет оттяпать кусок пирога, есть длинные руки.
Она сжала папку сильнее. — Я не уйду просто потому, что кто-то решил, что так удобно.
Он усмехнулся без тёплоты и открыл папку, которую секретарь оставил у него ранее. Лист за листом — сухие факты, фотографии, медицинские выписки. Он аккуратно разложил их на столе, чтобы ей было видно.
— Ты потеряла мать в тринадцать, — произнёс он спокойно. — Через год — попытка самоубийства. Передозировка. Тебя нашли вовремя. Тебя лечили. Дальше — охрана, врачи, изолированное воспитание. Это — твоя история. Это — то, что ты тщательно прячешь.
Её лицо побледнело; внутри всё сжалось болезненным комом. Но он не сделал шаг навстречу. Наоборот — он отступил, словно показывая ей расстояние между ними.
— Я не здесь, чтобы жалеть, — продолжил он, и в голосе не слышалось ни одного сантимента. — У меня нет привычки жалеть слабых. Я здесь, чтобы предложить выбор.
Т/и разозлилась: — Как вы смеете… Это — моё личное!
— Именно поэтому тебе стоит слушать внимательно, — Бан Чан облокотился о стол и посмотрел на неё так, как смотрят на предмет, подлежащий оценке. — Ты действуешь так, будто твоя холодность — щит. Но щит можно пробить. И у меня есть молот.
Он указал на документы.
— Я могу сделать многое. Акционеры — люди прагматичные; слухи о нестабильности наследницы, барышнях, которая однажды оказалась на грани — и доверие начнёт таять. СМИ — их хватит на две недели безудержного интереса. Партнёры начнут терять терпение. Юридические трудности, проверка источников финансирования, внутренний скандал — и контрольный пакет окажется под угрозой.
Она почувствовала, как под ногами у неё прохудилась почва. Сердце застучало быстрее. — Вы шантажируете. — Её голос был тихим, но стальным.
— Называй это как хочешь, — ответил он. — Факт в том, что у тебя есть выбор: отступить и сохранить то, что отец оставил, или стоять на своём и рисковать всем — компанией, репутацией, людьми, которые и в самом деле зависят от этого бизнеса.
Он сделал паузу и добавил ещё тише, но без тепла:
— Если ты хочешь воевать со мной — знай, я не играю по правилам. Я ломаю тех, кто мешает.
Т/и гордо подняла голову. Ей хотелось крикнуть, дать сдачи словом или даже кулаком, но в горле стояла паника. Вопросы вертелись в голове — кто поверит, что девочка, пережившая попытку покончить с собой, способна управлять миллиардами? Сможет ли она пережить публичное разоблачение личного, что было давно и болезненно?
— Вы не имеете права… — прошептала она.
— Право — дело спорное, — спокойно отозвался он. — У меня — возможности. И у тебя — время на выбор. Я даю тебе шанс сохранить лицо и компанию. Отступай, и я закрою эту папку. Останусь довольным твоим выбором. Не отступишь — я открою её тому миру, который обожает сенсации.
Он уже направлялся к двери, будто разговор был окончен. Только в самый последний момент, стоя в проёме, он окинул её холодным взглядом и сказал:
— Подумай хорошо, Ли Т/и. Власть — не для тех, кто не готов терять.
Дверь закрылась. Она осталась одна в зале, с бумагами, запахом лака на столе и тяжёлым чувством предательства, которое теперь перешло в страх. Взгляд на фотографии матери, на печатные строки отчётов — всё это теперь могло стать оружием против неё.
Её первая уверенность — что она в силах всё контролировать — пошатнулась. И в глубине души тихо промелькнула мысль, от которой холодело: у неё есть то, что дороже всего, и человек напротив только что показал, как легко это можно отнять.