Идеальный враг

«Я люблю тебя, Минхо. Не так, как он. Не так, как ты хочешь. А так, как умею только я — молча, из тени, на расстоянии вытянутой руки, которую никогда не протяну. Потому что если протяну — ты увидишь, какой я на самом деле. И это будет хуже, чем любая пуля».

---

Кабинет Сынмина пах бумагой, пылью и тишиной. Не той уютной, домашней тишиной, а той, которая бывает в библиотеках после полуночи, когда даже лампы горят вполнакала, будто боятся разбудить чужие тайны. Он сидел за столом, положив перед собой раскрытую книгу — «Психология привязанности и созависимости», Джудит Райт, последнее издание, которое он выписал из Америки, не жалея денег на доставку. На полях — мелкие пометки карандашом, аккуратные, как хирургические швы.

Он читал уже третий час. Глаза болели, спина затекла, но он не мог остановиться. Потому что в этой книге, в этих главах, в этих сухих, научных терминах он пытался найти объяснение себе. Почему он такой? Почему не может отпустить? Почему каждое утро просыпается с мыслью о человеке, который никогда не будет его?

«Созависимость часто формируется в детстве, когда ребёнок вынужден брать на себя ответственность за эмоциональное состояние родителей».

Он провёл пальцем по строчке, остановился, перечитал. Да. Это про него. Отец, который вечно боялся, что его убьют. Мать, которая закрывала глаза и пила. Бабушка, которая растила его, но сама была как дерево — без корней, без тепла. Он никогда не был ребёнком. Всегда — взрослым. Всегда — ответственным. Всегда — тем, кто держит.

— Идиот, — прошептал он, закрывая книгу. — Какой же ты идиот, Сынмин.

Он откинулся на спинку кресла, снял очки, протёр стёкла подолом рубашки. В комнате было темно, только настольная лампа выхватывала из мрака его лицо — бледное, с острыми скулами, с тенями под глазами, которые не проходили уже много лет. Он посмотрел на свои руки — длинные пальцы, идеальный маникюр, никаких колец. Руки человека, который не прикасается к другим. Потому что боится.

— Минхо, — сказал он, и это имя прозвучало в пустоте, как выстрел. — А ведь я люблю тебя.

Он ждал, что стены рухнут, что лампа погаснет, что случится хоть что-то. Ничего не случилось. Только часы на стене продолжали тикать, и где-то далеко за окном выла сирена.

— Люблю, — повторил он, и в голосе его была такая тоска, что, казалось, воздух в комнате стал тяжелее. — Люблю так, что не могу дышать. Так, что каждое утро, когда ты входишь в офис, я сжимаю ручку так, что она трещит. Так, что когда ты улыбаешься ему, я хочу вырвать себе сердце, потому что оно болит. Так, что…

Он не закончил. Зачем? Слова всё равно не имели значения. Он никогда не скажет их Минхо. Никогда не признается. Потому что если признается — всё рухнет. Его работа, его место, его смысл. Он нужен Минхо как юрист, как советник, как тень. Не как мужчина.

Сынмин открыл ящик стола, достал дневник — четырнадцатый по счёту, в чёрной коже, с потёртым корешком. Он листал его медленно, с той осторожностью, с какой листают старые фотографии, которые могут рассыпаться. Нашёл последние три страницы. Перечитал.

«Сегодня он снова смотрел на меня. Не так, как на него. А так, как смотрят на мебель — нужную, удобную, незаменимую. Я — его мебель. И это всё, что я заслужил».

«Я не сплю уже третью ночь. Думаю о том, что если он узнает, что я веду эти записи, он возненавидит меня. Но если я перестану писать, я сойду с ума. Выбор между безумием и ненавистью. Выбираю ненависть. К себе».

«Может, если я буду работать ещё больше, если я сделаю его империю неприступной, если я решу все проблемы до того, как они возникнут, он заметит? Посмотрит на меня иначе? Скажет: „Сынмин, ты мне нужен“. Не как юрист. Как…».

Он закрыл дневник, запер в сейф. Встал, поправил галстук, одёрнул пиджак. Сегодня была встреча с Чонином и Джисоном — текущие дела по документам, ничего важного. Но Сынмин относился к любой встрече как к битве. Потому что если он ошибётся, если пропустит деталь, если не перепроверит цифры — клан потеряет деньги, людей, власть. А Минхо потеряет веру в него.

— Нельзя, — сказал он себе, глядя в маленькое зеркало на стене. — Ты не имеешь права на ошибку. Ты — тот, кто держит всё. Если ты упадёшь, упадут все.

Он вышел из кабинета, закрыл дверь на два оборота ключа, спустился на парковку, сел в машину. Сеул встретил его вечерним холодом и запахом дождя, который ещё не начался, но уже висел в воздухе.

---

Чонин и Джисон ждали его в маленьком офисе на окраине — комнате, где пахло кофе и старыми обоями, которые отклеивались в углах. Они сидели за столом, заваленным бумагами, и спорили о чём-то, но когда Сынмин вошёл, замолчали.

— Ты выглядишь как смерть, — сказал Джисон, и в его голосе была та прямота, которая иногда бесила Сынмина, но сейчас почему-то тронула.

— Я всегда так выгляжу, — ответил Сынмин, садясь. — Давайте документы.

— Документы подождут, — Чонин встал, обошёл стол, подошёл к Сынмину. — Ты когда последний раз ел?

— Не помню.

— А спал?

— Вчера.

— Вчера — это когда? В пять утра? В шесть? — Чонин навис над ним, и Сынмин почувствовал себя мышью, которую поймал кот. — Сынмин-хён, ты себя убиваешь. Мы это видим. Минхо это видит. Все это видят, кроме тебя.

— Я в порядке, — Сынмин попытался встать, но Чонин положил руку ему на плечо — не больно, но твёрдо.

— Нет, не в порядке. Поэтому мы сейчас идём в кафе. Ты будешь есть, пить и отдыхать. Даже если придётся тащить тебя силой.

— Вы не…

— Мы можем, — Джисон встал, подошёл с другой стороны. — И сделаем. Не сопротивляйся, Сынмин-хён. Это бесполезно.

Они взяли его под руки — Чонин справа, Джисон слева — и потащили к выходу. Сынмин попытался вырваться, но сил не было. Он слишком давно не ел, не спал, не дышал. Он чувствовал, как ноги подкашиваются, как голова кружится, как мир становится размытым, как акварель, которую залили водой.

— Пустите, — сказал он, но голос его был слабым, как у котёнка.

— Не пустим, — ответил Чонин, открывая дверь. — Ты нас спас столько раз. Теперь наша очередь.

---

Кафе оказалось маленьким, почти домашним — с деревянными столами, с запахом жареного мяса и чеснока, с хозяйкой, которая улыбнулась им, как старым знакомым. Джисон заказал соджу — три бутылки, закуски, горячее. Чонин усадил Сынмина на стул, пододвинул тарелку.

— Ешь, — сказал он. — Это не обсуждается.

Сынмин посмотрел на еду — рис, кимчи, жареная свинина. Желудок скрутило от голода, которого он не замечал до этого момента. Он взял палочки, начал есть. Сначала медленно, потом быстрее, почти жадно. Джисон и Чонин смотрели на него, и в их глазах было что-то, что Сынмин не мог назвать — жалость, забота, может быть, что-то большее.

— Ты молодец, — сказал Джисон, когда тарелка опустела. — Теперь выпей.

Он налил соджу в маленькую рюмку, протянул Сынмину. Тот поморщился — он не пил алкоголь, никогда, после того случая в университете. Но сейчас, глядя на их лица, на их улыбки, на их желание помочь, он взял рюмку и выпил. Жидкость обожгла горло, растеклась теплом по груди, и почему-то стало легче. Не намного, но легче.

— Ещё, — сказал Чонин, наливая.

— Не надо, — попытался отказаться Сынмин, но Чонин уже поднёс рюмку к его губам.

— Надо. Ты слишком долго был железным. Пора стать человеком.

Они пили — Сынмин нехотя, Джисон с удовольствием, Чонин с какой-то странной, почти религиозной серьёзностью. Разговор шёл о делах — о документах, о контрактах, о том, что нужно сделать завтра. Но после второй бутылки тема сменилась. Джисон начал рассказывать о том, как он вчера чуть не упал в реку, когда следил за одним должником. Чонин — о том, как его чуть не сбила машина, когда он переходил дорогу. Сынмин слушал, кивал, иногда вставлял свои комментарии, и чувствовал, как напряжение, которое держало его годами, начинает отпускать.

— А помнишь, — сказал Джисон, когда третья бутылка опустела наполовину, — как Чонин упал на меня в Мёндоне и снял с меня джинсы?

— Я не специально! — Чонин покраснел, как рак. — Там было скользко, и я…

— И ты снял с меня штаны, — Джисон засмеялся, и смех его был пьяным, громким, почти истеричным. — На глазах у всей улицы! А я стоял в красных трусах в горошек!

— Я не виноват! — Чонин закрыл лицо руками.

— Виноват, виноват, — Джисон похлопал его по плечу. — Но я тебя простил. Потому что ты хороший. Даже когда снимаешь с меня штаны.

Сынмин смотрел на них, и где-то внутри, там, где была только пустота, появилось что-то тёплое. Не любовь, нет. Просто… понимание. Что он не один. Что есть люди, которые заботятся о нём. Даже если он сам о себе не заботится.

— А я, — Джисон встал, пошатнулся, опёрся о стол, — я сейчас станцую. Чтобы вы знали, я умею танцевать!

— Ты пьян, — сказал Сынмин. — Сядь.

— Не сяду! — Джисон оттолкнулся от стола, сделал шаг назад. — Я танцор! Я рождён для танцев!

Он начал двигаться. Нелепо, неуклюже, с размашистыми движениями, которые не попадали в ритм, потому что ритма не было — только в его голове звучала музыка, которую никто больше не слышал. Он кружился, взмахивал руками, пытался сделать шпагат, но застыл на полпути, потерял равновесие и полетел вперёд. Прямо на Чонина.

Они рухнули на пол — Джисон сверху, Чонин снизу, сбив по пути стул и опрокинув бутылку с соджу. Сынмин замер, глядя на них, и не знал, смеяться ему или закрыть лицо руками. Хозяйка кафе охнула, но улыбнулась — видимо, привыкла.

— Ты… — Чонин пытался отдышаться. — Ты… идиот…

— Сам идиот, — Джисон лежал на нём, не пытаясь встать. — Но зато как я танцевал! Вы видели? Это был шедевр!

— Это был цирк, — Сынмин наконец не выдержал, и его губы дрогнули в улыбке. — Убогий цирк на выезде.

— О, он улыбнулся! — Джисон поднял голову, посмотрел на Сынмина. — Сынмин-хён улыбнулся! Чонин, ты видел? Чудо! Записывай в дневник!

— Я не веду дневник, — пробормотал Чонин, пытаясь сбросить с себя Джисона.

— А зря! — Джисон наконец встал, отряхнул колени. — Дневники — это круто. Сынмин знает. Он свой дневник, наверное, уже на десять томов написал.

Сынмин промолчал. Потому что это была правда. И потому что если бы они узнали, что в этих дневниках, они бы не улыбались.

Они вышли из кафе, когда начало темнеть. Джисон и Чонин обнимались, поддерживая друг друга, потому что оба были пьяны в стельку. Сынмин шёл чуть позади, смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается странное, почти забытое тепло.

— Вы идиоты, — сказал он, но в его голосе не было злости.

— Мы знаем, — ответил Чонин, не оборачиваясь. — Но ты нас любишь.

— Неправда, — соврал Сынмин.

— Правда, — сказал Джисон. — Ты всех нас любишь. Просто не умеешь показывать.

Сынмин не ответил. Потому что боялся, что если откроет рот, скажет слишком много.

---

В это время, за тысячи километров от Сеула, в миланском аэропорту, Минхо и Хёнджин прощались с Ханой и Феликсом.

— Вы уверены, что не останетесь? — спросила Хана, сжимая руку Феликса. — Ещё на пару дней?

— Не можем, — ответил Минхо. — Клан без главы. Дела, люди, документы. Сынмин, наверное, уже спалил свой кабинет от переработки.

— Сынмин — это тот, который юрист? — спросила Хана.

— Да, — Хёнджин кивнул. — Тот, который никогда не улыбается и пьёт только воду.

— Он хороший, — сказала Хана. — Феликс рассказывал.

— Он лучший, — поправил Минхо. — Просто не умеет это показывать.

Феликс обнял Минхо, потом Хёнджина. Хана поцеловала обоих в щёку — по-дружески, тепло, почти по-семейному.

— Ты прилетишь? — спросил Феликс, глядя на неё.

— Прилечу, — она улыбнулась. — У меня там расследование. Отец. Порт. И ты. Не брошу.

— Я подожду, — сказал Феликс. — Сколько нужно.

Они поцеловались — нежно, долго, не обращая внимания на прохожих, которые улыбались, глядя на них. Минхо и Хёнджин отвернулись, давая им минуту. Потом объявили посадку.

— Пора, — сказал Хёнджин. — Пишите. Звоните. Не пропадайте.

— Вы тоже, — ответила Хана. — Берегите друг друга.

— Обязательно, — Минхо взял Хёнджина за руку, и они пошли к выходу на посадку, не оглядываясь.

Феликс и Хана стояли в зале аэропорта, смотрели им вслед, и чувствовали, как внутри, там, где ещё вчера была только боль, расцветает что-то новое. Надежда. Любовь. Жизнь, которая продолжается, несмотря на всё.

— Я люблю тебя, — сказал Феликс.

— Я знаю, — ответила Хана. — Я тоже.

---

В самолёте, когда двигатели заревели, а Сеул остался где-то далеко, Минхо взял телефон, написал Сынмину: «Я вернусь завтра. Не умирай без меня».

Ответ пришёл через минуту: «Не умираю. Но соджу пил. Впервые за десять лет».

Минхо усмехнулся, набрал: «Джисон и Чонин?»

«Они. Устроили цирк. Джисон танцевал и упал на Чонина».

«Я бы отдал всё, чтобы это увидеть».

«Я бы отдал всё, чтобы это забыть».

Минхо убрал телефон, посмотрел на Хёнджина, который спал, положив голову ему на плечо. Провёл рукой по его волосам, по щеке, по губам. И подумал о том, что Сынмин — его опора. Та, о которой он не знал. Та, которая держала его, когда он падал. Та, которая, возможно, любила его так, как он не заслуживал.

— Я вернусь, — прошептал он, глядя в иллюминатор, где облака плыли внизу, как белые корабли. — И мы всё построим заново. Вместе.

А в Сеуле, в своей квартире, Сынмин сидел на диване, сжимая в руке пустую рюмку, и смотрел на телефон. Сообщение от Минхо. Тёплое. Живое. Такое редкое, что он не знал, плакать ему или смеяться.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, как тогда, в кабинете. — И это единственное, что я никогда не смогу тебе сказать.

Он поставил рюмку, закрыл глаза. И заснул — впервые за много дней без снов, без кошмаров, без лиц, которые смотрели на него из темноты.

Завтра будет новый день. Новые документы, новые встречи, новая война. Но сегодня — сегодня он позволил себе быть слабым. И это было лучшее, что он сделал за долгое время.