Идеальный враг

«Ты думал, что самое страшное — это потерять власть. Но когда педаль тормоза проваливается в пол, а впереди только бетонная стена, ты понимаешь: власть — это пыль. Важно только то, кто сидит рядом и готов умереть вместе с тобой».

---

Самолёт коснулся земли в Инчхоне в шесть утра, когда небо было ещё серым, а дождь — мелким, противным, как назойливая мысль, от которой не избавиться. Минхо и Хёнджин вышли из зоны прилёта, и холодный ветер ударил в лица, напоминая, что они вернулись не в курорт, а на войну. Сеул ждал. Дела ждали. Враги, которые не спали всё это время, тоже ждали.

— Ты уверен, что хочешь переехать ко мне? — спросил Минхо, когда они сели в машину — ту самую, чёрную, с затемнёнными стёклами, которую прислал Бан Чан. — У меня там кошки, бардак и вечный запах жареного риса.

— Уверен, — Хёнджин откинулся на сиденье, закрыл глаза. — Моя вилла в Италии слишком большая для одного. А твоя квартира… как раз для двоих.

— Ты будешь жалеть.

— Не буду.

— Будешь, когда кошки обоссут твои дорогие ботинки.

— Пусть обсирают, — Хёнджин усмехнулся, не открывая глаз. — Я куплю новые.

Минхо посмотрел на него, на его спокойное лицо, на лёгкую улыбку, которая не сходила с губ, и почувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое он искал всю жизнь. Не в виски, не в чужих телах, не в опасности. В этом человеке. В его присутствии. В том, что он рядом.

— Люблю тебя, — сказал Минхо, и слова вырвались сами, без фильтра, без страха.

Хёнджин открыл глаза. Посмотрел на него долгим взглядом, в котором было всё — и удивление, и благодарность, и та самая чернота, которая когда-то пугала, а теперь грела.

— Я тоже, — ответил он. — Давно. С первого падения в бальном зале.

— Это была не любовь, — усмехнулся Минхо. — Это был цирк.

— Мой любимый цирк, — Хёнджин потянулся, поцеловал его — коротко, почти по-дружески, но в этом поцелуе было столько обещаний, что Минхо забыл, как дышать.

— Водитель, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы не могли бы закрыть перегородку?

— Уже закрыл, господин, — ответил водитель, и в его голосе была едва заметная усмешка.

---

Квартира Минхо встретила их запахом кошек и вчерашнего ужина, который кто-то забыл убрать со стола. Хёнджин остановился в прихожей, огляделся. Маленькая, по сравнению с его виллой. Беспорядочная. Живая.

— Здесь пахнет тобой, — сказал он, снимая пальто.

— Это кошки.

— И кошками. И тобой.

Он прошёл в гостиную, сел на диван, и тут же на колени ему прыгнула Сохи — трёхцветная, с наглыми глазами и требовательным мурчанием.

— А это кто? — спросил Хёнджин, осторожно гладя её.

— Это главная здесь, — Минхо сел рядом, положил руку на плечо Хёнджина. — Если ты ей не понравишься, ты вылетишь быстрее, чем я успею сказать «прощай».

— Я нравлюсь кошкам, — Хёнджин почесал Сохи за ухом, и та заурчала громче. — Кошки чувствуют хороших людей.

— Ты не хороший, — Минхо придвинулся ближе, их лица оказались в нескольких сантиметрах.

— А кто сказал, что я про себя? — Хёнджин повернулся к нему, и их губы встретились — не коротко, не по-дружески. А так, как целуются, когда ждали этого весь полёт, всю дорогу от аэропорта, всю жизнь. Глубоко, жадно, с языком, с покусываниями, с тихими стонами, которые терялись в шерсти кошки, которая спрыгнула и ушла, оставив их наедине.

— Ты сводишь меня с ума, — выдохнул Минхо, когда они оторвались друг от друга.

— Это взаимно, — ответил Хёнджин, расстёгивая пуговицу на его рубашке.

— У нас через час встреча с Бан Чаном.

— Успеем.

— Ты самоуверенный.

— Ты первый заметил.

Кошки смотрели на них с дивана, щурились и мурлыкали, будто одобряли. А они целовались, раздевались, падали на кровать, которая скрипела под ними, как старая лодка на волнах. И в этой близости было что-то большее, чем секс. Было возвращение домой. В место, где тебя принимают таким, какой ты есть. Без масок, без ролей, без обещаний, которые нельзя сдержать.

---

В это время, в спортзале, где пахло железом и чужим потом, Бан Чан бил грушу. Не тренировался — убивал. Каждый удар был выдохом, каждая ссадина на костяшках — словом, которое он не мог произнести. Он знал, что Минхо вернулся. Знал, что с ним Хёнджин. Знал, что они теперь вместе, в одной квартире, в одной постели. И это знание разрывало его изнутри, как пуля, которая застряла в груди и не выходит.

— Чан, — голос Чанбина прозвучал за спиной. — Ты так убьёшь не грушу, а себя.

— Отвали, — Бан Чан не обернулся. Ударил ещё раз. Ещё. Ещё.

— Не отвалю, — Чанбин подошёл, встал рядом, перехватил его руку на замахе. — Хватит.

— Отпусти.

— Не отпущу, пока не скажешь, что случилось.

— Ничего не случилось.

— Врёшь, — Чанбин сжал его запястье сильнее. — Ты плакал. Я видел. Твои глаза красные, костяшки в крови, и ты бьёшь грушу так, будто она — твой личный враг. Что случилось, Чан?

Бан Чан молчал. Стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри, там, где он прятал свои чувства годами, всё рушится, как карточный домик. Потому что больше не было сил держать.

— Он вернулся, — сказал он, и голос его сорвался. — С ним. Вместе. Они живут в одной квартире.

— И что? — Чанбин не понял.

— Я люблю его, — выдохнул Бан Чан, и это признание, произнесённое вслух, ударило больнее, чем любой удар. — Я люблю Минхо. Не как друга, не как брата. Как мужик может любить мужика. Я люблю его, Чанбин. С того дня, как он сказал: «Ты теперь мой». И я знаю, что это неправильно, что он никогда не будет моим, что у него есть тот, кто лучше, кто красивее, кто… но я не могу. Я не могу перестать.

Чанбин молчал. Смотрел на друга, на его красные глаза, на его дрожащие губы, на его руки, которые он сжимал в кулаки, и чувствовал, как внутри, там, где была только злость, появляется что-то другое. Понимание. Боль за него. Желание помочь.

— Ты идиот, — сказал он, и Бан Чан дёрнулся, будто его ударили. — Ты идиот, потому что не сказал раньше. Потому что носил это в себе годами. Потому что думал, что ты один такой, что никто не поймёт.

— А ты понимаешь? — Бан Чан поднял голову.

— Я тоже люблю не тех, — Чанбин усмехнулся, и в этой усмешке была горечь. — Не Минхо. Другого. Который никогда не посмотрит на меня так, как я хочу. Мы все в этой лодке, Чан. Кто-то любит тех, кто не отвечает. Кто-то отвечает, но боится. Кто-то просто молчит и ждёт. Но это не делает нас слабыми. Это делает нас людьми.

— Мне больно, — сказал Бан Чан, и его голос был таким тихим, что Чанбин едва расслышал. — Каждый раз, когда он смотрит на него, я чувствую, как сердце разрывается. Каждый раз, когда он улыбается, я понимаю, что эта улыбка не для меня. И я… я не знаю, как жить дальше.

— Живи, — Чанбин обнял его, прижал к себе, и Бан Чан не сопротивлялся. Стоял, уткнувшись лицом в плечо друга, и чувствовал, как слёзы, которые он сдерживал годами, наконец текут по щекам. — Живи, Чан. Ради себя. Не ради него. Ты заслуживаешь счастья. Не такого, как у них. Своего. Другого. Но оно есть. Где-то. Ты просто ещё не нашёл.

— А если не найду?

— Найдёшь, — Чанбин сжал его плечи, отстранил, заглянул в глаза. — Я рядом. Мы все рядом. Ты не один, понял?

— Понял, — Бан Чан вытер лицо тыльной стороной ладони, и в его глазах, наконец, появилось что-то, похожее на свет. — Спасибо.

— Не благодари, — Чанбин хлопнул его по плечу. — Пошли, кофе попьём. А потом будем думать, как сделать так, чтобы эти двое придурков не угробили себя без нас.

---

В штабе клана, куда Минхо и Хёнджин приехали через час, было тихо. Слишком тихо. Бан Чан встретил их в холле, с каменным лицом и ровным взглядом, в котором не читалось ничего. Только лёгкая краснота под глазами выдавала, что прошлая ночь была нелёгкой.

— Документы готовы, — сказал он, не глядя на Минхо. — Нужно подписать. И ещё — люди недовольны. Говорят, что ты слишком молод, что ты связался с врагом, что ты не достоин быть главой.

— Кто говорит? — спросил Минхо, и голос его был холодным, как сталь.

— Многие, — Бан Чан пожал плечами. — Старая гвардия. Те, кто работал на твоего отца. Они не хотят тебя. Они хотят власти. И они готовы убить, чтобы её получить.

— Пусть попробуют, — Минхо усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

Они пошли в кабинет, разобрали бумаги, обсудили планы. Хёнджин сидел в углу, слушал, иногда вставлял свои замечания, но в основном молчал. Он чувствовал напряжение, которое висело в воздухе, как туман перед бурей. И ему это не нравилось.

— Минхо, — сказал он, когда они вышли на улицу, — твоя машина новая?

— Нет, — Минхо посмотрел на чёрный внедорожник, который стоял у входа. — Старая. Но надёжная.

— Проверь тормоза, — Хёнджин подошёл к машине, заглянул под капот. — Я не доверяю тем, кто нас окружает.

— Ты параноик, — Минхо сел за руль. — Поехали к Бан Чану, разберёмся с поставками.

Хёнджин сел рядом, пристегнулся. Машина тронулась, выехала на шоссе, и первые минуты всё было нормально. Минхо вёл уверенно, разговаривал по телефону, решал вопросы. Потом они выехали на трассу, разогнались до сотни, и Минхо нажал на тормоз, чтобы сбросить скорость перед поворотом.

Педаль провалилась в пол. Пустота. Никакого сопротивления.

— Твою мать, — выдохнул Минхо, нажимая снова. — Тормозов нет.

— Что? — Хёнджин повернулся к нему.

— Тормозов нет, блядь! — заорал Минхо, пытаясь выжать педаль, переключить передачу, выровнять машину. — Их перерезали!

Скорость не падала. Сто двадцать, сто тридцать. Впереди — оживлённый перекрёсток, светофор, машины. Минхо крутил руль, уходил влево, но трасса была мокрой после дождя, и колёса скользили, не слушаясь.

— Не вывернем, — сказал Хёнджин, и голос его был спокойным, как у человека, который принял смерть. — Минхо, слушай меня.

— Что? — Минхо не смотрел на него, вцепившись в руль.

— Я люблю тебя, — сказал Хёнджин. — Сейчас. На скорости сто сорок. Я люблю тебя, и если мы умрём, я хочу, чтобы ты знал.

— Не умрём! — Минхо вывернул руль, пытаясь уйти на встречку, но там тоже были машины.

Хёнджин резко наклонился вперёд, схватил руль, вывернул его до упора вправо. Машина вильнула, заскользила боком, и в этот момент Минхо понял, что они не успевают. Впереди — бетонный столб, опора моста, неотвратимая, как приговор.

— Держись! — заорал он, но было поздно.

Удар. Грохот металла, визг шин, звон стекла. Мир перевернулся, разлетелся на осколки, а потом погас.

---

Тишина. Где-то капала жидкость — вода, масло, кровь? Минхо открыл глаза. Голова гудела, в ушах звенело, перед глазами плыли пятна. Он повернул голову — подушка безопасности сработала, но тело ломило, будто его пропустили через мясорубку.

— Хёнджин, — прохрипел он. — Хёнджин, ты жив?

— Жив, — голос был слабым, но живым. — Кажется. Твою мать, это была идея.

— Твоя идея, — Минхо попытался отстегнуть ремень, но пальцы не слушались. — Руль вывернул ты.

— И мы живы, — Хёнджин пошевелился, застонал. — В следующий раз просто умрём, ладно? Проще.

— Договорились.

Минхо наконец отстегнулся, вывалился из машины на мокрый асфальт. Хёнджин выбрался следом. Они стояли на коленях, глядя на искореженный внедорожник, который вмялся в столб, как консервная банка. Капот дымился, из радиатора текла зелёная жидкость, стёкла выбиты, двери перекошены.

— Это было покушение, — сказал Минхо, вытирая кровь с разбитой губы. — Кто-то перерезал тормоза.

— Твои люди, — Хёнджин посмотрел на него. — Те, кто не хочет принимать нового главу.

— Значит, они объявили войну, — Минхо достал телефон, набрал номер Бан Чана.

— Минхо? — голос Бан Чана был встревоженным. — Что случилось?

— Покушение, — Минхо говорил ровно, спокойно, будто обсуждал погоду. — Тормоза перерезали. Мы в машине влетели в столб, живы, невредимы. Найди того, кто это сделал. И найди быстро. Потому что в следующий раз они не промахнутся.

— Понял, — голос Бан Чана стал жёстким, как сталь. — Я найду. Клянусь.

— И ещё, — Минхо посмотрел на Хёнджина, который стоял рядом, бледный, но живой. — Передай всем, кто думает, что меня можно убрать, — я не отец. Я не буду ждать, пока они нанесут удар. Я ударю первым.

Он сбросил звонок, убрал телефон в карман. Холодный ветер дул с реки, трепал волосы, заставлял щуриться. Вокруг уже собирались люди — зеваки, водители, кто-то вызвал полицию, кто-то скорую. Минхо не обращал на них внимания. Он смотрел на искореженную машину, на бетонный столб, на свои руки, которые всё ещё дрожали, и чувствовал, как внутри поднимается та самая ярость, которую он прятал годами.

— Они пожалеют, — сказал он.

— Знаю, — ответил Хёнджин, беря его за руку. — Но сначала поедем домой. У тебя кровь на лице, и я хочу убедиться, что у тебя нет сотрясения.

— Ты заботливый, — Минхо усмехнулся.

— Это любовь, — Хёнджин сжал его пальцы. — Идиот.

Они пошли пешком, оставив разбитую машину зевакам и полиции. Сзади выли сирены, впереди — огни города. И в этой темноте, под холодным дождём, они держались за руки, как два подростка, которым плевать на всё. Потому что только что они могли умереть. Но не умерли. И это была их победа. Маленькая, грязная, кровавая, но их.

А в штабе клана Бан Чан уже звонил, отдавал приказы, рыл землю носом. Он найдёт тех, кто посмел тронуть Минхо. И когда найдёт, эти люди пожалеют, что родились на свет. Потому что Бан Чан умел мстить. И потому что он всё ещё любил Минхо. Даже если эта любовь была безответной. Даже если она разрывала его на части. Даже если он никогда не скажет об этом вслух.

Он просто будет делать свою работу. Защищать. Убивать. Жить. Ради него. И, может быть, когда-нибудь — ради себя.