Идеальный враг

Дождь в Сеуле за окнами особняка в районе Пхёнчхан-дон был всего лишь декорацией. Тяжелые капли разбивались о закаленное стекло, превращая огни города в расплывчатые, болезненные мазки — акварель, которую никому не показывают. Хван Хёнджин сидел в кресле с прямой спиной, его пальцы идеально ровным полукругом обхватывали тонкий фарфор чашки. Чай давно остыл. Он чувствовал это краем языка, делая крошечный глоток, но не подал виду.

Горечь. Он любил горечь. Она напоминала ему, что он всё ещё способен чувствовать хоть что-то, кроме ледяной пустоты внутри.

— Ты слушаешь меня, Хёнджин?

Голос отца — низкий, с хрипотцой человека, который привык, что ему не перечат — разрезал тишину библиотеки. Старик сидел напротив, за массивным столом из темного дуба. На столе не было ни одной лишней бумаги. Только телефон, который никогда не звонил дважды подряд, и пепельница из горного хрусталя, полная окурков сигарет без фильтра.

— Каждый слог, — ответил Хёнджин, не меняя выражения лица. Его голос был спокоен. Аристократичен. Он поставил чашку на блюдце так тихо, что звон фарфора прозвучал бы как выстрел, если бы не гул дождя.

Хван Тэён, мужчина за шестьдесят, чьи плечи всё ещё казались способными выдержать вес целого преступного синдиката, усмехнулся. Он смотрел на сына так, как смотрят на дорогой, но бесполезный инструмент.

— Ты в Милане превратился в настоящего европейца. Чай, манеры… — он затянулся, выпуская дым в потолок, где висела старинная люстра. — Тебе не кажется, что это делает тебя слабым?

— Вы же учили меня, что сила — в контроле, — Хёнджин позволил себе легкое движение. Он крутанул на безымянном пальце тяжелое кольцо — семейный герб, который весил на его руке как кандалы. — Кричать и бить посуду умеют мошенники с рынка. Это не мой метод.

— Твой метод… — отец погасил сигарету, вдавив её в хрусталь с неприятным шипением. — Ладно. Перейдем к делу. Я старею, Хёнджин. Мои люди в Неаполе и Милане уважают меня, но они боятся, что после меня придет щенок, который рисует свои картинки в подвале вместо того, чтобы держать руку на пульсе.

У Хёнджина дрогнула скула. Картинки. Отец знал. Он всегда знал всё. Но никогда не называл это искусством, всегда «картинками», будто речь шла о детском лепете. Внутри, где-то под ребрами, медленно разгоралось знакомое, тягучее чувство. Не обида. Ярость. Глухая, беспомощная ярость, которую он научился запирать в самый дальний уголок сознания.

— Я твой наследник, — сухо констатировал Хёнджин. — Это не обсуждается.

— Наследник должен производить наследников. — Тэён откинулся в кресле, скрипнув кожей. В его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее циничное веселье. — Донна Элеонора предлагает руку своей младшей племянницы. Хорошая кровь, сицилийские корни. Девушка воспитана, послушна. Через год у тебя мог бы быть сын.

— Нет.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и холодное, как кусок свинца. Хёнджин даже не повысил голоса. Он просто посмотрел на отца. В его взгляде не было злости, но в нем была та самая пустота, которую все в семье научились бояться. Пустота, которая предшествовала буре.

— Ты отказываешься? — бровь старика поползла вверх. — Ради чего? Ради того, чтобы трахать своих же натурщиц? Или ты, как говорят некоторые, вообще предпочитаешь…

— Не продолжайте. — Хёнджин перебил его. Мягко. Спокойно. Но в этом «не продолжайте» прозвучало столько стали, что даже бывалый убийца за спиной отца — телохранитель, стоявший у стены — невольно переменил позу. — Я сказал «нет». Не сейчас. Я не собираюсь обременять себя обязательствами перед чужой семьей, чтобы угодить вашему союзу с Сицилией.

— Ты забываешься, мальчик. — Тэён подался вперед. Давление его авторитета было физическим. Казалось, в библиотеке стало меньше воздуха. — Ты — продолжение меня. Моя воля, моя кровь. Если я скажу жениться — ты женишься.

— Если вы скажете жениться, — Хёнджин медленно поднялся. Его движения были плавными, как у хищника, который не торопится, потому что точно знает, что добыча никуда не денется. Рост, плечи, идеальный покрой черного костюма — он выглядел как живое воплощение той самой силы, о которой говорил отец. — Вы получите невестку, к которой будете бояться повернуться спиной. Потому что я не умею любить. Я умею владеть. А владеть человеком, которого мне навязали, я буду так же жестоко, как вы учили меня владеть врагами. Она долго не проживет.

В комнате стало тихо. Тэён смотрел на сына, и на мгновение в его старческих глазах промелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. Жестокое. Гордое. Звериное.

— Ты наглый сукин сын, — выдохнул он, но в голосе уже не было прежней стальной ноты. Была усталость. — Сядь.

Хёнджин не сел. Он остался стоять, глядя на отца сверху вниз. Такой позой он давал понять: разговор перешел на его территорию.

Тэён покосился на телохранителя, и тот, поняв без слов, бесшумно вышел за дверь, оставив наследников одних.

— Хорошо. Невест отложим. — Старик потер переносицу. — Раз ты такой гордый и независимый, докажи это. Ты хочешь власти? Хочешь, чтобы я перестал лезть в твои дела? Хочешь полную свободу?

Сердце Хёнджина пропустило удар. Свобода. Это слово пахло для него как озон после грозы. Свежестью, которой не было в душных коридорах их виллы. Он не изменил лица, но старик, черт возьми, умел читать его, как открытую книгу.

— Чего вы хотите?

— Южная Корея. — Тэён достал новую сигарету, не спрашивая разрешения, и щелкнул зажигалкой. — Наша империя здесь, в Европе, стоит прочно. Но Сеул… Сеул стал золотым дном. Им управляет семья Ли. Мрази, которые когда-то отрезали уши моему лучшему другу и отправили их в банке с формалином мне на день рождения. Ты знаешь эту историю.

Хёнджин знал. Он был тогда подростком, и запах формалина, смешанный с запахом дорогого сигарного дыма, преследовал его потом несколько месяцев.

— Сейчас у руля стоит сын того ублюдка. Ли Минхо. Мальчишка, которому позволили слишком много. Он думает, что если улыбается, то выглядит безобидно. Но его организация за последние два года вытеснила наши интересы из Гонконга, Макао и наполовину из Сингапура.

— И вы хотите, чтобы я поехал туда и наладил отношения? — в голосе Хёнджина проскользнула насмешка. — Дипломатия?

— Я хочу, — Тэён выпустил дым прямо в лицо сыну, и Хёнджин даже не моргнул, — чтобы ты вырезал это гнилое гнездо под корень. Я даю тебе год. Ты едешь в Сеул. Ты будешь жить там, дышать там, вращаться в их кругах. Ты подберешься к этому выродку Ли Минхо на расстояние вытянутой руки. И ты убьешь его. Медленно. Чтобы он понял, кто его заказывает, перед тем как подохнуть.

Хёнджин молчал. В голове щелкали шестеренки холодного, математического расчета. Год в Сеуле. Вдали от отца. От контроля. От «невест» и вечного наблюдения. Задание было сложным, почти невыполнимым. Но за этим…

— И что я получу? — спросил он.

— Если ты сделаешь это, — голос отца стал тише, интимнее. — Если ты своими руками уничтожишь их наследника и вернешь нам азиатский рынок… я отойду от дел. Полностью. Ты получишь всё. Кольцо, титул, империю. И свободу. Я не буду диктовать тебе, на ком жениться. Не буду спрашивать, что ты делаешь в своей мастерской по ночам. Ты станешь доном. Настоящим. Без оговорок.

В груди у Хёнджина что-то сжалось. Свобода. Вот она. Цена — кровь. Один год, одна жизнь. Жизнь врага, которого он никогда не видел, но ненавидел по учебнику отца так же естественно, как дышит.

— Вы даете мне слово? — спросил он, вглядываясь в глаза старика.

— Клянусь своей матерью, — серьезно ответил Тэён. — Церковью и кровью. Сделай это — и ты волен жить как хочешь.

Хёнджин медленно кивнул. Он снова опустился в кресло, взял остывшую чашку и, поморщившись, отпил горькую жидкость. Теперь горечь казалась ему не просто вкусом, а предвкушением.

— Я еду, — сказал он. — Но не ради вашей империи. Ради того, чтобы больше никогда не сидеть в этом кресле и не слушать, как вы решаете за меня, что делать с моим будущим.

Тэён криво усмехнулся, погасив сигарету.

— Год, Хёнджин. Если через год Ли Минхо будет дышать — у тебя не будет ни свободы, ни власти. Я отрекусь от тебя, и ты станешь никем. Вором без роду, племени. Понял?

— Понял.

Хёнджин встал. Разговор был окончен. Он направился к выходу из библиотеки, чувствуя спиной тяжелый взгляд отца. Его шаги тонули в толстом ковре, руки были спокойно опущены вдоль туловища, но пальцы правой руки — те самые, которые держали чашку — уже сжимались в кулак.

Выйдя в коридор, он не пошел к себе. Вместо этого Хёнджин спустился в подвальный этаж, в комнату без окон, которую никто, кроме него, не имел права посещать. Здесь пахло маслом, льняным холстом и тишиной. Он включил свет — холодный, профессиональный. На стене, на скрытом от посторонних глаз полотне, был недописан портрет.

Хёнджин подошел к нему, взял тонкую кисть.

— Ли Минхо, — прошептал он, пробуя имя на вкус, словно яд. — Ты даже не знаешь, что уже мертвец.

Он макнул кисть в багровую краску. Цвет засохшей крови. Пальцы его не дрожали. Только кольцо на пальце, отражая свет ламп, блеснуло золотом, когда он сделал первый мазок, добавляя тени на еще не начатое лицо врага.

Дождь за окном наверху всё лил, смывая грязь с улиц Сеула, где в эту самую минуту, в элитном ресторане в центре города, Ли Минхо спокойно наливал себе виски и улыбался чему-то в своем бокале, чувствуя, как по позвоночнику пробежал странный, липкий холодок. Предчувствие.

Он не знал, что его тень уже отделилась от тела и устремилась на запад, туда, где в подвале роскошного особняка человек, которого он никогда не встречал, только что подписал ему смертный приговор, смешивая краски на палитре.