Глава14
«Выпись из первой части метрической книги Нижегородской епархiи Коврюжинского уђзда Преображенской церкви за 1887 (седьмой) годъ...» Далее в графе «Имя родившагося» значилось – Пантелеймон. Его родителями были означены крестьянин села Старый Усад Коврюжинского уезда Пафнутий Степанович Наружкин и законная жена его Авдотья Ивановна, оба православные. В правом углу красовалась темно-синяя гербовая марка стоимостью 60 копеек. Внизу листа круглая лиловая печать с трехглавой церковкой на ней заверяла подписи священника А. Кащенкова и псаломщика П. Радковского, совершивших над младенцем Пантелеймоном таинство крещения. Были там еще дата и порядковый номер документа.
Надежда вздохнула. Нет, не такую «выпись» хотелось бы увидеть мэрше Марине Олеговне. Но, как говорится, супротив документа, да еще с печатью, не попрешь. Родственников не выбирают, это не друзья-приятели, их преподносит судьба на блюдечке с голубой каемочкой. Сфотографировав для начала «выпись» на мобильник, Надежда отложила пожелтевший и протертый до дыр на сгибах лист, чтобы потом сделать с него ксерокопию. Если, конечно, госпожа Наружкина того пожелает.
Своим же уловом она похвалиться пока не могла. Ничего, что способно было пролить свет на происхождение дамы с портрета, Надежда не обнаружила. Правда, отыскалась полусожженная рукописная тетрадка в кожаном переплете, на которую она поначалу возложила особые надежды. Оказалось, что на месте обугленного остова, видного из окон дома тетки Нилы, некогда стоял деревянный усадебный домик, по-нынешнему – дача.
Принадлежал он местным помещикам Самойловичам. Один из них задумал вести дневник, который и держала сейчас в руках девушка, с трудом смиряя трепет в сердце. Все-таки усадебка располагалась рядом с домом, в котором висит портрет дамы в сером платье. Да и фамилия владельцев начиналась с буквы «С»...
Однако, пролистав с десяток страниц, Надежда впала в уныние. Тетрадь принесла ей очередное разочарование. Мало того что почерк автора дневника не отличался каллиграфичностью, а текст сплошь состоял из слов и оборотов, давным-давно вышедших из употребления, так в довершение к этому почти не сохранилось ни одной целой фразы. Дневник сильно обгорел сверху и с правой стороны.
Что-то там про дворовую девку Оньку, про именины у местного градоначальника Матвея Павловича Новинского, про цены на рыбу и пшеницу, про долгожданный приезд племянника из Санкт-Петербурга, про неудачную охоту на лис, про ожеребившуюся рыжую кобылу, про батюшку Ивана Петровича и тому подобное. Ни тебе имени племянника, ни кому этот Иван Петрович приходился батюшкой, ни что случилось с девкой Онькой. Может, определили горничной к барыне, может, за кого замуж выдали, а может, за какую провинность наказали – неизвестно.
– Пустое это занятие, – вздохнула Надежда, захлопывая тетрадь. – Задачка оказалась мне не по плечу. Столько материала перелопатила, выписывала, сличала, сопоставляла, и все без толку.
– Ну, как дело продвигается, барышня? – осведомился Михалыч, под лязг железной двери появляясь в архиве.
– Никак не продвигается, – буркнула ему в ответ «барышня». – Сил моих больше нету сидеть в этой вечной мерзлоте. Ну хоть что-нибудь нашла бы, а то ведь ничего. И как это люди всю жизнь в архивах проводят, с ума сойти можно, честное слово.
Михалыч покосился на вожделенные валенки на ногах девушки и, неловко потоптавшись, впервые полюбопытствовал:
– А чего ищете, если не секрет?
– Какой там секрет, – махнула рукой Надежда. – У меня дома на стене висит портрет...
– В Москве, что ли?
– Почему в Москве? Здесь, в Коврюжинске.
– А вы разве из местных? Не больно похожи-то. Да и мне говорили, что вы московская.
– Да, я московская, правильно вам говорили, – покорно ответила Надежда.
– Так где портрет-то висит, здесь или там?
– Здесь, здесь. В доме моей тети Нилы.
– Неужто Неонилы Порфирьевны Ивановской? Царствие ей небесное. – И старик осенил себя крестным знамением.
– Ну да.
Неожиданно выяснилось, что Михалыч умеет улыбаться.
– Так бы сразу и сказала, а то то одно, то другое. Совсем мне голову, старому, задурила. Раз Неонила Порфирьевна тебе теткой приходилась, то, стало быть, ты ее племянница, та, что шибко ученая, в столичном институте работает...
– Все верно. – Надежда стала уже изнемогать от этого никчемного разговора. – Пожалуй, на сегодня с меня хватит, – сказала она, поднимаясь.
Не тут-то было. На Михалыча, наоборот, напала словоохотливость.
– Так что там с портретом случилось? – спросил он, присаживаясь с боку у стола и подпирая подбородок рукой.
– С ним ничего не случилось. Он знай себе висит на стенке, как его повесили, наверное, лет двести тому назад, если не больше...
– Ты подожди, не спеши, – остановил старик Надежду, явно собравшуюся покинуть архив и оставить его одного. – А портрет-то чей? Почему он тебя так заинтересовал?
Девушка поняла, что чем обстоятельнее удовлетворит любопытство Михалыча, тем быстрее покинет это холодное неприветливое помещение.
– Портрет молодой женщины в сером старинном платье, – начала она, всем своим видом выражая досаду и нетерпение. – Написали его, наверное, веке в восемнадцатом или в самом начале девятнадцатого. Во всяком случае, так считает один мой знакомый художник...
– Это тот, который пижон? – прервал ее Михалыч. – Ну, с бородкой и с платком на шее... Или тот, который себе на уме? Вроде и одевается небрежно, и ходит чуть вразвалочку, а девки ему вслед все глаза проглядели. И заметь, он все это прекрасно видит, только ему как бы нет до них никакого дела...
Надежда так и села обратно на стул, благо не успела от него далеко отойти.
– Как это – все глаза проглядели?
– Да вот так. – Михалыч снял очки, до предела вытаращил свои близорукие стариковские глаза и вывернул тощую шею под немыслимым углом, словно следил за кем-то ускользающим из поля его зрения. Потом он выпрямился и водрузил очки на нос. – Значит, Володька.
– Да, он, – подтвердила Надежда и почему-то покраснела, как если бы ее уличили в чем-то неприличном.
– Так что у нас дальше с этим портретом? – вернулся старик к прерванной теме разговора.
– Да ничего особенного. Просто хотела выяснить, что за девушка на нем изображена.
– А зачем?
– Просто интересно! – выкрикнула Надежда, теряя всякое терпение, и снова вскочила на ноги. – Интересно, и все тут!
– И выяснила? – как ни в чем не бывало произнес ее собеседник.
– Да нет же! Неужели не ясно?
– А что же ко мне не обратилась?
– С какой стати? Я была уверена, что сама справлюсь.
Михалыч стал похож на римского триумфатора, въезжающего в покоренный город. Даже вроде в плечах раздался и ростом стал выше.
– Но ведь не справилась, сдалась. Всё вы, молодые, стараетесь получить с наскока да по-быстрому. Раз, два – и готово! Трудиться вдумчиво не умеете. Терпения и усидчивости ни на грош.
– Ну, это не про меня, – заявила Надежда и собралась было испепелить старика высокомерным взглядом, как вдруг в ее мозгу словно щелкнул тумблер переключателя. – Неужели вы мне помочь можете? – спросила она, существенно понизив тональность и всем телом подавшись к старику.
– Да как сказать, – неопределенно пожал плечами Михалыч и стал разглядывать некогда беленый, а ныне в серых разводах от протечек сводчатый потолок.
Надежда умоляюще сложила руки перед грудью:
– Миленький Виктор Михайлович, ну, пожалуйста, расскажите, что знаете, про портрет!
– А ежели я ничего не знаю, тогда как?
– Сердцем чувствую, что знаете, – продолжала просить Надежда. – А меня он будто околдовал. Так и кажется, что девушка эта мне что-то сказать хочет, а не может. Я просто извелась вся. Может, предание какое существует и только вам одному о нем известно, а?
Михалыч медленно поднялся на ноги и, милостиво кивнув, произнес:
– Ну ладно, пошли ко мне, а то здесь действительно заледенеть можно. С моим радикулитом только тут и рассиживаться.
– Ой! – воскликнула Надежда, поспешно скидывая с ног казенные валенки. – Наденьте, пока они теплые. Простите, что не подумала!
– Чего уж сейчас надевать-то, все равно уходим. Ты только все свои листочки забери. Может, для чего-нибудь и они сгодятся. Я же не всемогущий, могу и запамятовать какую детальку.
Надежда суетливо запихнула стопочку исписанных листов в анилиново-желтую прозрачную папку, схватила похожую на торбу матерчатую сумку и устремилась за стариком. Тот уже открыл металлическую дверь и гремел ключами снаружи, выбирая нужный.
В низеньком жилище Михалыча было не понятно, что считать мебелью: диван, буфет, стол с четырьмя стульями, секретер, огромное потертое кресло или множество аккуратных, перевязанных веревкой стопок газет, снабженных ярлыками с надписями. Уж места последние занимали ничуть не меньше. А кое-где на верхних стопках даже лежали вышитые гладью и крестом салфетки и дорожки, которые теперь днем с огнем не сыщешь. Посему, считай, скоро они опять войдут в моду.
– Я пойду чайку поставлю, – сказал Михалыч, пропуская девушку вперед. – А то ты небось замерзла в архиве.
– Есть немного. Спасибо, – кивнула Надежда, с интересом оглядываясь по сторонам.
Судя по фотографиям на стенах и на буфете, Виктор Михайлович Ухоботов не всегда жил один, и этот факт ее порадовал. Существование беспризорных детей, одиноких стариков и бездомных животных очень огорчало Надежду, но не в ее возможностях было решить эту проблему. Посильная же помощь девушки, ну, там покормить ничейную кошку у подъезда или в универсаме дать денег старушке, которой не хватает на хлеб или молоко, была каплей в море.
– Я вижу, вы тут уютно устроились, – сказала Надежда, когда Михалыч внес в комнату эмалированный чайник, заварочный и под мышкой металлическую коробку из-под печенья, в которой, как оказалось, были аккуратно уложены вафли, пастила и лимонные дольки – всего понемногу.
– Что верно, то верно, – ответил старик и попросил девушку достать из буфета любую чашку, какая ей приглянется.
Надежде приглянулась кружка с видом Царь-пушки. Себе Михалыч налил чай в хрустальный стакан с серебряным подстаканником, который стоял на столе.
– Угощайся, – предложил он, пододвигая девушке металлическую коробку.
Надежда поблагодарила и взяла пастилу, но ей не терпелось поскорее приступить к расспросам. А когда подходящий момент настал, она растерялась, не зная, с чего начать.
– Значит, тебя интересует, кто изображен на портрете, висящем в доме твоей тетки Нилы, – начал Михалыч, отставляя пустой стакан.
– Да, – кивнула Надежда.
– Знаю я этот портрет, знаю. Только наверняка тебе о нем никто не скажет. Можно только предполагать. Была у Эдуарда Петровича такая версия...
Она не сразу сообразила, что Эдуард Петрович – это муж ее тетки, человек образованный и краевед-любитель. Надежда его практически не помнила, он умер, когда ей едва исполнилось три года.
– Простите, – перебила старика девушка. – Вы что же, были с ним знакомы?
– Не просто знакомы, а дружили. Оба войну прошли, оба историей увлекались. Это нас и объединило. Да и наши дражайшие половинки сошлись характерами, и чуть что мы ходили друг к другу в гости. А уж угостить они могли, – Михалыч завел глаза к потолку, – не чета нынешней покупной еде, даром что в магазинах тогда пусто было...
Если бы не портрет с его тайной, Надежда с удовольствием послушала бы воспоминания старика. Но он и сам понял это. Кашлянул и сказал:
– Однако об этом как-нибудь в другой раз. А сейчас вернемся к нашим баранам, как говорят французы.
Освободив стол от остатков чаепития и смахнув крошки, Михалыч достал из секретера так называемую общую тетрадь в коричневом коленкоровом переплете советских времен, вторую тетрадь потоньше и несколько фотографий.
– Вот, смотри, – сказал он, выкладывая все это перед Надеждой. – Это перевод на современный русский язык дневника помещика Самойловича, который ты видела... Да не радуйся ты так, – осадил Михалыч девушку, которая дрожащими от нетерпения руками потянулась к коричневой тетради. – Ничего интересного, кроме обрывков записей бытового характера, тут нет. Нас с Эдуардом Петровичем, правда, заинтересовало упоминание о каком-то там племяннике из Санкт-Петербурга, который, похоже, не шибко часто радовал своим появлением коврюжинскую родню...
– Вот-вот, и меня он тоже заинтересовал, – закивала девушка.
– С чего бы вдруг? – удивился Михалыч.
– Что, если его фамилия тоже на «С» начиналась – Самойлович? А имя, к примеру, на «К». Получается К. и С., как на медальоне, что держит в руке девушка на портрете. Да и племянники, как правило, бывают молодыми, так ведь?
– Вот ты о чем, – усмехнулся Михалыч.
– Да, об этом, – ответила Надежда. – Все-таки хоть какая-то зацепка.
Старик пожал плечами:
– Все может быть. Даже хотелось бы, чтобы это было именно так, только никаких фактов, подтверждающих версию Эдуарда Петровича, нам найти не удалось. А инициалы совпасть могут чисто случайно. Как тебя, к примеру, по фамилии? – спросил он девушку. – Ивановская? И тетка твоя Ивановская. И имена у вас обеих на «Н» начинаются. Так что с того?
Девушка грустно вздохнула, признавая его правоту. Но сдаваться, когда забрезжила надежда что-то узнать, очень уж не хотелось.
– А что за версию Эдуарда Петровича вы упомянули? – спросила она.
Старик указал на вторую тетрадь, ту, что была потоньше, и пояснил:
– Здесь мой друг собрал все истории и легенды, что рассказывали про красавицу, которая утопилась от несчастной любви. В конце сороковых и в пятидесятых годах еще живы были старушки, которые рассказывали про девушку так, что заслушаешься, с массой подробностей, чуть ли не как очевидицы. Правда, имена называли разные – то Марьяной нарекут, то Лизаветой, то Наталией. А потом старушки поумирали, их рассказы частично забылись. Не до старорежимной ерунды было народу – строителю коммунизма...
– Но осталась эта тетрадь.
– Осталась, – подтвердил Михалыч. – Я дам тебе ее почитать, раз уж ты вроде как наследница Эдуарда Петровича, но прежде кое-что расскажу и покажу.
Надежда усмирила нетерпение и приготовилась слушать.
– В чем вся закавыка с этими самыми Самойловичами, – начал старик. – Их загородная усадьба стояла на том самом месте, что после прозвали проклятым. Четыре дома подряд сгорели там по неизвестным причинам. Ну, первый вроде крепостные крестьяне подожгли во время бунта, однако фактами – что именно крестьяне – это не подтверждается. Во второй, сказывают, попала молния. Третий и четвертый не то хозяева по неосторожности подпалили, не то их завистники. В общем, ничего определенного, только место это явно облюбовал красный петух, поэтому вот уже лет сто там никто не селится. Так что если и были какие документы, то превратились в пепел много-много лет тому назад.
Надежда приуныла, но тут ехидный старик поднял палец:
– Но... но у Самойловичей в центре города был еще один дом. Ему тоже порядком досталось, но он уцелел и дошел до наших дней, правда неоднократно достроенный и перестроенный, в нем теперь люди живут. То, что владельцам не удалось вывезти за рубеж, попало в архив и частично в музей. Так вот в запасниках я обнаружил... – И Михалыч жестом фокусника, достающего кролика из шляпы, вытащил из стопки фотографий один из снимков. – Гляди.
Это оказался гравированный портрет, точнее, нечеткая фотокопия портрета молодого человека в военном мундире восемнадцатого века.
– Гравюра эта, судя по всему, была сделана с живописного портрета, который не сохранился, – заметил Михалыч. – Как, впрочем, и сама гравюра.
– И что же в нем такого замечательного? – спросила Надежда, стараясь не обращать внимания на то, как забилось сердце в предчувствии чудесного открытия.
– А вот в чем. – И старик, достав из секретера увеличительное стекло, указал на верхний правый угол снимка.
Надежда сначала вгляделась в изображение невооруженным глазом, затем взяла в руки лупу. На рисованном картуше с завитушками, словно вырезанными из дерева, значились инициалы, похожие на... К. и С.!
– Такие же, как на медальоне, – потрясенно прошептала Надежда. – Неужели это тот самый молодой человек, которого любила дама в сером платье с моего портрета?
– Так сразу и тот самый! – усмехнулся Михалыч. – А простое совпадение тебя не устраивает? Да и изображение нечеткое.
Она еще раз вгляделась в снимок, теперь уже все внимание сосредоточив на портретируемом. Гордая осанка, прямой открытый взгляд, рука, лежащая на эфесе шпаги, пудреный парик – и очень юный возраст. Ей показалось, что именно такого молодого человека видела она в полусне в один из первых дней, проведенных в доме тетки Нилы.
– Нет, не устраивает! – решительно заявила Надежда. – Это точно был он, тогда, на лошади...
– Когда тогда и на какой такой лошади? – недоуменно посмотрел на нее Михалыч.
Девушка прикусила губу. Не хватало еще, чтобы старик, к которому Надежда успела проникнуться симпатией, решил, что она немного не в себе, и перестал с ней общаться.
– А я про лошадь что-то сказала, да? – изобразила Надежда крайнее удивление. – Ну, наверное, просто представила себе этого молодого человека, а в его времена все только на лошадях и ездили, да еще в каретах, вот и вырвалось неосознанно...
Михалыч принял объяснение, потому что кивнул и сказал:
– Тогда ладно. Бери обе тетради – никому раньше их не показывал и не давал. Может, что и вычитаешь путное...
– А фотографии?
– Они-то тебе зачем? Здесь только копии планов сгоревшей усадьбы, портреты последних Самойловичей, что успели драпануть за рубеж, и...
– Я того молодого человека имею в виду, – пояснила девушка. – Или вам жалко, или вы боитесь, что я его испортить могу?
Михалыч замахал на нее руками:
– Что ты, какое там жалко, просто не подумал. И его тоже возьми. А хорош парень, правда? – И он подмигнул Надежде. – Теперь таких не сыскать. До пятидесяти дурью маются, себя ищут, а после пятидесяти требуют, чтобы им, как престарелым, место в транспорте уступали.
– Ну, это вы переборщили, – улыбнулась девушка. – Сейчас тоже много хороших молодых людей попадается.
– Что ж ты ни одного не встретила? Такая симпатичная и образованная, а все в девках ходишь.
Надежда вспыхнула:
– Почему в девках? У меня есть... друг, он... он... Да и потом, откуда вам все про меня известно?
– У меня тут такая агентурная сеть, что ни одному ЧК и не снилось. Можно сказать, сорок девок, один я. Первый парень в городе, в своей возрастной категории естественно. Жалко ты вчера ко мне не заглянула. Мария Семеновна такие пирожки с картошкой принесла, пальчики оближешь...
– Вот, значит, как. И Мария Семеновна туда же.
Михалыч посмотрел на нее чуть виновато и попросил:
– Прости ты меня, старика. Это я про «девку» сболтнул не подумав. Уж больно ты мне понравилась, да и Мария Семеновна про тебя только хорошее говорила. – Он подкрутил невидимый ус. – Эх, сбросить бы мне годков этак... много, я бы за тобой приударил, будь уверена!
– Ладно, чего уж там. Считайте, что простила, Виктор Михайлович, – усмехнулась Надежда и стала аккуратно убирать в папку тетради и снимок. – Спасибо за чай и за вот это. – Она похлопала ладонью по сумке.
Когда уже прощались, хозяин дома не удержался, а может, взяла верх потребность знать, что вокруг делается, и спросил:
– А друг-то твой, он как, ничего?
– Очень даже ничего, – не задумываясь ответила Надежда, а потом всю дорогу до дому гадала, сказала так, чтобы не выглядеть убогой и никому не нужной, или потому, что неожиданно для себя подумала в этот момент о Владимире...
Действительно, молодой человек был очень даже ничего. Сразу стало как-то жаль времени, что у нее ушло на бесцельное посещение музея и почти бесплодное сидение в архиве. Лучше было бы... Надежда, прищурившись, поглядела на голубое небо, на живописные заросли лопухов, из которых пышным кустом торчали розовые мальвы, и мечтательно вздохнула...