Клин клином

– Ну, я пойду, – пробормотала Надежда, не двигаясь с места.

– Иди, конечно, – буркнул Владимир, не глядя на нее. – Я тебя не держу.

В течение последующих пяти минут никто из них не проронил ни звука и не шелохнулся.

Наконец Надежда вздохнула и повернулась в дверях.

– Подожди, – тут же окликнул ее Владимир. Девушка неуверенно замерла, потом качнула головой и пошла к себе.

Случайно произнесенная фамилия жестоко, в один миг вырвала ее из некоего подобия спокойной жизни, которое она себе создала и за которое усиленно цеплялась. Как же непрочен и умозрителен был этот кокон беспроблемного бытия! За его тонкими, как паутина, стенами по-прежнему существовал и Ладоша, всем довольный, преуспевающий мерзавец, который использовал ее и потом без зазрения совести бросил, и работа, на которую, честно говоря, не было сил вернуться. Даже воспользоваться разрешением Жеже и попросить продлить отпуск за свой счет и то было невмоготу.

Надежда понимала, что ей пойдут навстречу, и именно это было невыносимее всего. Пойдут навстречу, ибо прекрасно понимают ее состояние доверчивой и потому обманутой дурочки. Она словно оказалась выставленной на всеобщее обозрение в тот самый момент, когда больше всего хочется забиться в нору и зализывать душевные раны втайне от всех и вся. А она была как на ладони под равнодушными, любопытными, язвительными или – да какая, собственно, разница! – сочувственными взглядами. Ее откровенный восторг и безудержное обожание никчемного жирного типа мужского пола выглядели идиотскими, а желание всю себя подчинить ему – по-детски глупым и не делающим ей чести.

Надежда упала навзничь на кровать и уставилась в потолок. Сначала она ничего не видела, потом ее глаза набрели на темное пятнышко сучка, похожее на паука со скрюченными ножками. Она с детских лет дружила с ним, придумывала про него всякие истории: как он спускается ночью с потолка и разглядывает ее игрушки, залезает в тайную тетрадь вопросов и ответов, перебирает лапками свернутые в несколько раз записочки, которые имеют значение только в момент их получения и много-много лет спустя, когда становятся зримыми артефактами счастливого детства.

Но сейчас паучок расплывался перед глазами и вообще вел себя довольно отстраненно, как, впрочем, и положено обыкновенному сучку.

– Вот она, реальная действительность, – грустно усмехнулась Надежда и тыльной стороной ладони вытерла слезы.

Затем собрала волю в кулак и заставила себя трезво взглянуть на ситуацию. От прошлого еще никому не удавалось убежать, но можно попытаться изменить к нему отношение, решила она. Чтобы не мешали эмоции, Надежда представила, будто на ее месте оказалась, к примеру, Татьяна. Но нет, у той был сын, а значит, умозрительный эксперимент терял свою чистоту. Ксюша подходила больше.

Надежда мысленно вертела обстоятельства своего недавнего прошлого и так и сяк, смотрела на них глазами Жеже, случайных свидетелей, близких друзей и не менее близких недругов. И... и не видела ничего катастрофического. Посудачат, посудачат да и забудут. Правда, ее переживания от этого не станут менее глубокими и болезненными, однако она явно не та персона, чтобы ее страданиями жили как своими собственными.

– У меня просто мания величия, если я считаю, что все только и ждут моего возвращения на работу, чтобы следить за каждым моим шагом, за каждым моим словом. Как будто им больше заняться нечем. Естественно, шушукаться за моей спиной будут, как же без этого, но это еще не конец света, вполне можно пережить.

Все это Надежда произнесла громким отчетливым голосом, по-прежнему уставившись в потолок, но адресуясь исключительно к себе. Помогло. Правда, наверняка ненадолго. А потом переживания опять нахлынут и захлестнут с головой, если случайно оброненное слово или мысленная ассоциация напомнят о том, о чем напоминать не следует. Зато теперь она нашла и апробировала средство, которое поможет взять ситуацию под контроль. Надо просто посмотреть на себя со стороны.

Надежда с облегчением перевела дух и тут же поняла, что выходить на работу все равно не хочет.

– Ничего страшного. Это естественная защитная реакция организма, – объяснила она себе. – Ему еще нужно время, чтобы восстановиться после потрясения. А раз так, надо напомнить Жеже о его великодушном предложении. Вечером позвоню девчонкам и разузнаю, как там у них обстановочка.

Но разузнавать ничего не пришлось. В половине десятого вечера на связь вышла Ксюша и безо всяких там предисловий и наводящих вопросов вывалила на нее ворох новостей:

– У нас тут творится черт знает что. Ты, подруга, молодец, что вовремя соскочила с нашего паровоза, который на всех парах летит туда, никто не знает куда. Нам, кажется, существенно срезают финансирование, и руководство стоит на ушах. Назначение твоего... этого гада на должность начальника подразделения повисло в воздухе. Жеже и иже с ним сами боятся остаться не у дел, то есть без своих кожаных вращающихся начальственных кресел. В связи с полной неразберихой в институте всячески поощряются отпуска за свой счет, даже пытаются составить график, кому и когда идти. Что ты по этому поводу думаешь?

– Да я еще и подумать ничего не успела, все тебя слушала, – ответила Надежда, но сердце ее радостно забилось: никого ни о чем просить не придется, да и то, что Ладошечке нервы потреплют, узнать было ой как приятно.

Она не строила из себя святую, благословляющую своего обидчика. Маленькие женские радости были Надежде отнюдь не чужды.

– Да тут и думать-то, собственно, нечего, – сказала Ксюша. – Считай, что ты можешь гулять сколько твоей душеньке угодно. Только из вежливости поставь об этом в известность руководство. Можно через меня.

– Я-то поставлю. А если вдруг...

– Если вдруг что случится, я тебе мигом сообщу, – заверила ее подруга. Потом чуть помялась и спросила: – А помнишь, ты говорила, что хотела бы видеть нас с Танькой у себя в Коврюжинске?

Надежда помнила. Помнила она и то, что говорила искренне, более того, желала этого всем сердцем. Что же помешало ей сейчас с тем же пылом подтвердить приглашение? Отношение к подругам не изменилось. Она по-прежнему любила их, скучала без них. И тем не менее Надежда медлила с ответом.

– Впрочем, не обращай внимания на мои слова. Это я тороплю события. Возможно, когда до меня дойдет очередь выметаться в отпуск, ты уже вернешься в Москву, – затараторила Ксюша. – Да и Серега может не захотеть переться в такую глушь.

Если бы не последняя фраза, Надежда и поверила бы подруге. Но ее мужу, в его единственное недельное пребывание в доме тетки Нилы, здесь очень понравилось. Да и какому заядлому рыбаку может не понравиться Волга, которая протекает буквально под окнами!

Неизвестно, как отреагировала Ксюша на заминку с ответом: возможно, подумала, что за этим стоит что-то серьезное, и поняла подругу, а возможно, обиделась, только Надежда все равно почувствовала себя неловко.

– Я просто стала соображать, как вас всех тут разместить, ну и не сразу... – принялась она оправдываться, но Ксюша ее перебила, может быть излишне поспешно:

– Не бери в голову. Все в порядке. Пока, целую!

– Пока, – отозвалась Надежда, чувствуя, что одного этого слова в данной ситуации было явно недостаточно.

«Интересно, почему я повела себя с лучшей подругой так по-свински?» – подумала она, положив сотовый.

Над ответом не пришлось долго ломать голову. Она была в доме не одна и меньше всего хотела, чтобы здесь появился кто-то еще. Тот, кто мог бы оказаться лишним для них с Владимиром... Вот это да! Осознание сего факта стало сюрпризом для нее.

Почему-то двоих его друзей Надежда в расчет не принимала, словно их и не было вовсе. По правде говоря, Коржик и Богдаша не особенно часто попадались ей на глаза, большую часть времени проводя в разъездах. А их краткие набеги на дом не казались ей чем-то навязчивым или обременительным. Тогда как подруги – особенно длинноногая, бойкая на язык, не важно что замужняя, Ксюша, – сейчас здесь были Надежде ни к чему...

Холодный лунный свет падал на стоящий под углом к окну мольберт и холст на нем. Со следами краски он напоминал саму Луну, в пятнах которой любой мог увидеть то, что хочет.

Владимир лежал на диване, закинув руки за голову, и не мог оторвать от него глаз. Но странное дело, размытый силуэт портрета, оставшийся на холсте, меньше всего напоминал горбоносого конкурента. А ведь именно его он жаждал видеть. Во Владимире неожиданно проснулся ревнивец, и он со странным сладострастием стремился растравить в душе рану оскорбленного самолюбия и уязвленной мужской гордости.

Его предпочли другому! Хотя, если разобраться, этот другой появился в жизни девушки раньше, чем случай свел вместе молодых людей, и он вполне имел право на существование. Да и их с Надеждой отношения отношениями-то пока назвать было трудно, а Владимир уже ненавидел соперника всем сердцем. И пусть тот, возможно, ничем не походил на написанного им кавказца, зато у него была фамилия, и эта фамилия делала его реально существующим, облекала в плоть и кровь.

– Как она побледнела, едва только Коржик назвал этого Мгеладзе, – пробормотал Владимир. – Любому ясно, что мужчина с такой фамилией много для нее значит. Уж он точно не оставил ее равнодушной...

Если бы он знал, насколько близко подобрался к истине, только не сумел правильно расставить знаки плюс и минус! Да и кто бы смог, обладая крохами информации, доступными Владимиру.

И он продолжал неотрывно смотреть на то, что осталось от портрета, как на блестящий качающийся шарик, что гипнотизер держит перед лицом пациента. Однако усатый и носатый тип упорно не желал появляться перед мысленным взором. Вместо него пятна и тени на холсте стали складываться в совсем другое изображение, и оно не вызывало у художника ни раздражения, ни ненависти.

Странный молодой человек, скорее даже юноша, в треуголке и тускло-зеленом мундире с голубой муаровой лентой через плечо и похожим на огромную брошь орденом, грустно и мечтательно смотрел прямо перед собой. Владимир почувствовал, как в его душе успокаивается гнев. Он задышал глубже и ровнее.

Сознательно культивируемая всю вторую половину этого дня взбудораженность на грани нервного срыва, когда непременно хочется что-нибудь сломать или разбить, сменилась странной умиротворенностью. Владимир боялся только одного, что видение исчезнет и утром он не сможет восстановить его по памяти. А ему почему-то настоятельно надо было, чтобы место свирепого незнакомца на холсте занял именно этот мечтательный юноша.

Он имел право на существование гораздо большее, чем тот, кого Владимир написал, а потом уничтожил собственной рукой. Во всяком случае, таково было твердое убеждение художника...

Казалось, Владимир ни на секунду не отводил глаз от холста. Но когда он моргнул, чтобы снять напряжение, и посмотрел вокруг, выяснилось, что уже позднее утро.

В доме было тихо и пусто. Записка, обнаруженная на столе в кухне чуть позже, извещала о том, что Коржик отправился пристраивать наименее ценную часть найденного «антиквариата» в местные комиссионки под названиями «Коврюжинская старина» и «Лавка древностей имени святых Бориса и Глеба». У Богдана же была назначена встреча с батюшкой одного из окраинных приходов города. В его церкви сохранились разные по времени создания фрагменты фресок, и продвинутый отец Федор хотел выяснить их ценность для истории и культуры, прежде чем заключать подряд на ремонт здания с местными строителями.

От Надежды не было никаких весточек, но и так было ясно: она отправилась в архив. Девушка сидела там, пока не замерзала вконец, затем возвращалась домой, поднималась к себе с пачкой записей и занималась их разбором, чертила генеалогические древа, так и сяк тасовала имена и даты. Питалась она теперь как студентка в период сессии – бутербродиками, сооруженными на скорую руку, и кофе.

В связи с этим и приятели были вынуждены перейти на самообслуживание, что отнюдь не скрасило их быта. Как всем известно, к хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь долго и неохотно. А тут еще инцидент с фамилией, после которого девушка явно будет обходить их стороной.

Плеснув в кружку остывшей заварки из чайника и прихватив горсть сушек с маком из стоящей на столе плетеной корзиночки, Владимир вернулся в свою комнату и уселся за стол, вперив взгляд в холст, с которым ночью происходили странные метаморфозы. Затем не выдержал и подошел ближе к мольберту. Потрогал холст там, где мастихин прочертил наиболее глубокий след, вгляделся в разводы, оставленные краской, и, к своему огорчению, не увидел ничего необыкновенного.

– Воображение вчера разыгралось, – сделал он вывод и в течение первой половины дня написал парочку симпатичных панорамных акварелек с церковками на дальнем берегу реки, как и обещал Филиппу.

Удовлетворения, как водится, не получил, но мысленно подсчитал, сколько они получат от продажи пейзажей, и в очередной раз строго напомнил себе, что хлеб должен зарабатываться в поте лица. Для удовольствия же существует хобби.

Ближе к вечеру Надежда мышкой прошмыгнула к себе наверх. Богдан опять отправился к отцу Федору разбираться с ценностью фресок. Филипп, заявив, что может себе это позволить, уселся перед телевизором смотреть международный матч по волейболу.

Владимира же вдруг что-то словно потащило в его комнату. Кто-то невидимый, но на редкость настырный поднял его из кресла, где он обосновался, собираясь составить Коржику компанию, и вытолкал из проходной комнаты в ту, где у окна стоял мольберт.

– Пожалуй, пойду сегодня пораньше лягу, а то ночь выдалась...

Он обернулся на пороге и пошевелил в воздухе пальцами, изображая, какая выдалась ночь, затем плотно закрыл за собой дверь. Постоял с минуту в размышлении и запер ее на ключ. На цыпочках приблизился к мольберту, словно замыслил что-то нехорошее, и взял в руки кисть. Кто-то опять словно руководил всеми его действиями.

Освещения явно не хватало, и Владимир зажег верхний свет, затем включил бра над диваном и торшер в углу.

– Не то, не то, – недовольно пробормотал он, озираясь по сторонам.

Его внимание привлекла керосиновая лампа на подоконнике, затем из буфета он достал пачку свечей, припасенных на случай отключения электричества. И несколько минут спустя комната озарилась мягким, переливчатым, золотистым сиянием двух десятков язычков пламени.

– Раньше электричества не было и в помине, а создавали шедевры. Взять хотя бы Леонардо или Микеланджело, – бубнил Владимир себе под нос, разводя и смешивая краски на палитре.

Услышь его Филипп, снова, наверное, не преминул бы небрежно обронить, что у друга мания величия. Кто, мол, такой Леонардо да Винчи и кто Володька Волков! Но сейчас художник был один и никто не совался к нему со своими ироничными замечаниями.

Владимир словно раздвоился: перед глазами неотступно стоял юноша в зеленом мундире, а руки сами собой создавали его образ на полотне. Он не стал заново грунтовать холст. Поблекшие под мастихином пятна красок чудесным манером оказывались на нужном месте. Их надо было лишь дополнить полутонами, сгладить границы контрастных цветов, превратить светлый фон в дышащий живой туман, из которого возникало лицо юного незнакомца...

Он трудился всю ночь, накладывая мазок за мазком, закрепляя слои красок, и отчаянно боясь, что это не поможет. Придет рассвет и погубит его работу, тогда как при обезличенном электрическом свете она вообще не смогла бы появиться, он был в этом уверен. Что же тогда делать?

Владимир все чаще бросал тревожный взгляд за окно, а его кисть все убыстряла движения, которыми художник едва касался холста. Когда над лесом чуть зарозовело, он полностью увернул фитилек в лампе и задул свечи. Потом накинул на мольберт первую подвернувшуюся под руку тряпку и как подкошенный повалился на диван. Художник чувствовал себя опустошенным, и в то же время странное удовлетворение поднималось из глубины его существа. Он сделал это! Но что «это», Владимир и сам пока не знал...

Проснувшись, он повел себя так, словно и не было никакого ночного сеанса живописи. Владимир открыл глаза, неспешно потянулся. Насвистывая популярный мотивчик, спустил ноги с дивана, увидел, что спал не раздевшись, и констатировал:

– Укатали сивку крутые горки. Это никуда не годится. Надо принять человеческий облик.

Человеческий облик Владимир принимал долго и на редкость тщательно. Пожалуй, никогда еще близкие и знакомые не видели его таким отмытым, причесанным, отутюженным... и напряженным. Он бы и дальше наводил лоск, если бы смог придумать, что бы еще этакого сотворить со своей внешностью. При этом он делал все возможное, чтобы не смотреть в сторону мольберта, когда тот оказывался в пределах видимости.

Однако оттягивать до бесконечности тревожный момент было невозможно, и Владимир заставил себя вернуться в свою комнату. С опаской покосился на мольберт. В доме Неонилы Порфирьевны Ивановской по ночам происходят странные вещи, с уверенностью мог бы констатировать он. С ним – во всяком случае. И с Надеждой, похоже, тоже. Владимир не знал, что может ожидать его под клетчатой рубашкой, которую он в потемках накинул на портрет, и ему было не по себе.

– Как маленький, честное слово, – подбадривая себя, громко произнес Владимир и шагнул к мольберту.

Протянул руку, коснулся рубашки кончиками пальцев, отдернул их и снова отступил на шаг. Потом зажмурился и рывком сорвал ткань. Ничего не произошло: не грянул оглушительный гром, не разверзлись хляби небесные, никто не расхохотался дьявольским хохотом, половица и та не скрипнула. Лишь за окном легкомысленно затренькала синичка.

Владимир опасливо открыл глаза и недоверчиво уставился на холст.

– Я тебя написал, так сказать, из своей головы, или ты сам пожелал быть написанным? – осведомился он у задумчивого юноши в зеленом мундире. – Откуда-то ты ведь взялся.

Ответа не последовало, и это обнадежило художника.

– Если я начну разговаривать с портретом, это еще полбеды. А вот если портрет начнет мне отвечать, тогда, значит, по мне дурдом плачет. Что было бы весьма прискорбно, учитывая мою молодость, желание пожить в свое удовольствие и, как теперь становится ясно, несомненный талант.

Владимир оглянулся удостовериться, не слышат ли его приятели-острословы. Но нет, он, к счастью, был один в комнате.

Впервые он испытывал удовлетворение от того, что создал, даже гордость. Потому в глубине сознания возникла мысль, а не обошлось ли здесь без вмешательства каких-то иных, потусторонних сил. Уж больно написание портрета было обставлено таинственностью и необъяснимостью. Ночь, горящие свечи, словно сам собой возникающий на холсте образ молодого человека в одежде позапозапрошлого века...

Владимир понял, что хочет повременить показывать кому-либо портрет. Разве что Надежде, да и то после того, как у него самого все утрясется в мозгу.

– Пойдем-ка, я тебя определю на новое место жительства. Там тебя никто не потревожит.

Одолжив на время юноше в зеленом мундире свою клетчатую рубашку, Владимир поплотнее закутал ею холст и понес его на чердак.

– Рядом с этим древним сундуком вам, молодой человек, самое место, – сказал он, бережно пристраивая портрет между двумя листами шифера. – Если что, я рядом. – И поспешил вниз, словно боялся быть застигнутым на месте преступления или, того хуже, услышать: «Да не волнуйтесь вы так, сударь, я все понимаю и на вас, право слово, не в обиде».