Глава 21
Утром я снова поднимаюсь ни свет ни заря чтобы приготовить мужчинам завтрак. Теперь-то я понимаю, почему их кухня девственно чиста, почему холодильник забит полуфабрикатами и почему глаза отца и сына так загорелись при слове борщ. Потому что они сто лет не ели нормальной домашней еды, ведь взрослая женщина — жена, мать, просто сбежала в другую страну к любовнику.
Мне сложно это понять. Это подло, это нечестно, это бесчеловечно, в конце концов! Радоваться жизни, когда родной отец не так давно почил, оставив эту грешную землю, можно сказать танцевать на костях родного сына, зная, как тому больно и неприятно.
Хотела бы я посмотреть в глаза этой самовлюблённой кукушки, для которой плотские утехи дороже самого святого — семьи. Но увы, во всём доме нет ни единой её фотографии, что в принципе вполне понятно, я бы тоже не захотела держать на виду снимок предательницы. Да, именно так и никак иначе — она предательница и нет её поступку ни единого оправдания. Ничем не лучше матери Цветковой, которая поступила по точно такому же сценарию. Только та бросила совсем маленьких детей,
Милохин хотя бы давно умеет постоять за тебя, виртуозно пользуется ложкой, вилкой и… в общем, всем он пользоваться давно научился.
Совсем не вовремя вспомнила, как недавно он повалил меня на кровать и прижал к себе так крепко, что я ненароком почувствовала… Господи, да об этом даже думать стыдно!
Стыдно и волнительно.
Позади раздаются шаги: Вячеслав Филиппович заходит на кухню и, поздоровавшись кивком головы, садится за стол водрузив перед собой тонкий ноутбук. Гладковыбритый, свежий, благоухающий. Будто не он вчера заливал предательство почти уже бывшей жены креплёными истинно мужскими напитками.
Следом на кухню шаркающей походкой заходит сонный Милохин и я ощущаю какую-то абсолютно иррациональную неконтролируемую радость.
Словно нашёл под ёлкой желанный подарок от деда мороза, или получил зачёт по предмету, к которому не готовился, или когда после долгой разлуки видишь парня, который очень нравится…
Стоп. Последнее явно лишнее и точно не про меня.
— А что на завтрак? — зевает Даня и растекаются по оббитому молочной кожей кухонному дивану.
— Яичница с сыром и тосты. Увы, больше ничего в холодильнике нет.
— Непорядок, — не отрываясь от монитора бурчит под нос папа.
— А пельмени?
— Я выбросила эту гадость. Ты хоть знаешь, что туда кладут вместо мяса? — натыкаюсь на взгляд полный недоумения. — Вот и я не знаю. Но догадываюсь. Так что полуфабрикатам бой. Цветкову бы удар стукнул.
— Что ещё за Цветкова? — Вячеслав Филиппович настороженно переводит взгляд на сына.
— Подружка её, на ЗОЖ помешанная, — широко зевает Милохин и с наслаждением трёт ладонью глаза. — О! — воодушевляется. — У нас же огурцы маринованные есть! — и слишком прытко, для человека который только проснулся, удирает наверх.
— Огурцы? Неужто сама солила? — папа улыбается настолько “по-милохинскому”, что меня даже пугает столь вопиющая схожесть отца и сына.
— Нет, мамка передала, у нас дача пятнадцать соток, чего там только не растёт.
— Дача — это хорошо, — мечтательно тянет Вячеслав Филиппович и даже прекращает глазеть в ноутбук. — Я в деревне родился — в Озёрках, там у нас огород был под пятьдесят соток, мы там и картошку, и сахарную свеклу, и тыкву растили. Помидоры, огурцы, а уж ягод… Отец мой хоть и в возрасте уже, но до сих пор любит в земле покопаться.
Неужто тот самый Милохин, владелец НефтьДорТранса родился в деревне? Копается в земле? Серьёзно? А на фото такой важный, в сшитом на заказ костюме… никогда не скажешь.
— А ещё мы мальчишками рыбу удить любили в нашей Усманке. Борька Потёмкин — друг мой, как-то вот такого леща поймал, — папа расставляет руки и, сам того не замечая, делает размах всё шире и шире. Ох уж эта мужская любовь приувеличивать. — Мы её еле до дома доташили: я за хвост, Борька за голову, она плавниками бьёт, вырывается…
— Бать, ты опять, что ли, про рыбу свою вспомнил? Кончай, никому это неинтересно, — появляется в дверях Милохин.
— Ну почему же — очень даже интересно, — забираю у него банку и нахожу в ящике стола открывалку.
Милохин как будто так и надо забирает её у меня из рук и ловко избавляется от крышки. И тут же вылавливает сверху крошечный огурчик.
— Да я один! — жуя, оправдывается, и плетётся к столу под гнётом моего недовольного взгляда.
Желая поддержать отца, продолжаю:
— У меня бабушка в деревне живёт, и я у неё каждое лето всё детство гостила, меня там все мальчишки местные боялись.
— Это да, поверю, — вставляет Даня и подавляет смешок. — Всё, понял. Молчу.
Завтрак проходит легко и непринужденно: мы поглощаем яичницу, мамины огурцы, потом запиваем всё это крепким кофе и прикидываем, через сколько у каждого начнётся несварение.
Я не пытаюсь понравиться отцу Милохина, не лезу из кожи вон чтобы его расположить и как-то угодить ответами, но я вижу, как тепло он на меня смотрит, посылая сыну сигналы глазами, что выбор его он полностью одобряет. Приятно. Но стоит только вспомнить, что всё это фальш, фикция и через двадцать с лишним дней всё закончится, становится от чего-то так грустно. И хотя я знала, на что шла, но даже представить себе не могла, что реальность внесёт в нашу сомнительную аферу свои коррективы.
Становится немного стыдно перед самой собой, что за всеми этими событиями всё реже думаю о Джоне. И если раньше каждый мой день начинался с мыслей о моём американце, то, например, сегодня, я проснулась и не проверила первым делом телефон на наличие весточки от своего парня, а посмотрела на скрюченного на короткой софе
Милохина.
Когда в тебе под метр девяносто очень трудно с комфортом выспаться на современной версии совковского дивана-малютки.
Даже возникла шальная мысль — а не пустить ли его к себе на кровать, на самый краешек, но потом от этой затеи решительно отказалась. Не зря же говорят: дай палец, руку по локоть откусит. Это точно о нём. Тем более он сам предупредил, что его гуттаперчивые ручонки живут своей жизнью.
В универ мы тоже едем вместе. Машина Милохина, как и её хозяин — самобытная, строптивая и кричаще роскошная.
Его расслабленная поза, рука на руле, играющий в волосах ветер — всё так и вопит: я — король этого мира, я не знаю слова “нет”.
— За углом останови, — прошу, расстегивая ремень безопасности.
— Зачем это? Отсюда же долго тащиться. У меня там местечко собственное на стоянке, рядом с БМВ замдекана.
— Не хочу, чтобы все видели, что мы вместе приехали. Слухи пойдут.
— А если и пойдут, что с того? — Милохин глушит-таки мотор и выжидательно смотрит мне в глаза. — Тебе стыдно, что о нашем романе кто-то узнает?
— Пф, скажешь тоже! Каком ещё романе? Спустись на землю. И для справки — мы вообще-то женаты, а это куда круче обычных шашень. Хотела бы я посмотреть на лица Самсоновой или Поповой узнай они эту бомбическую новость. Такой соблазн, — открываю дверь и выбираюсь в солнечное майское утро.
С выражением лица миссис Бонд осматриваюсь по сторонам: вроде бы в радиусе двадцати метров ни одной сплетницы. Путь чист.
Если кто-нибудь прознает, что мы с Милохиным расписались — это будет фурор. По шкале популярности эта новость сразу же обойдёт видео, где Ведищева из параллельной группы пьяная и голая удирает от инспекторов ДПС.
Я прямо вижу эти завистливо-удивлённые взгляды, слышу шушуканье за спиной и даже представляю, как отвечаю на неудобные вопросы самых смелых.
Увы, бойтесь своих желаний, ибо после третий пары, на перемене, собираясь уже выходить из кабинки, услышала как в туалет вломились девчонки из нашей группы и затеяли крайне интересный разговор.
И именно он стал тем толчком, после которого всё пошло кувырком.